3 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Пасхальные рассказы чехова

Антон Чехов
«ТАЙНА»

«ТАЙНА»

Вечером первого дня Пасхи действительный статский советник Навагин, вернувшись с визитов, взял в передней лист, на котором расписывались визитеры, и вместе с ним пошел к себе в кабинет. Разоблачившись и выпив зельтерской, он уселся поудобней на кушетке и стал читать подписи на листе. Когда его взгляд достиг до середины длинного ряда подписей, он вздрогнул, удивленно фыркнул и, изобразив на лице своем крайнее изумление, щелкнул пальцами.

— Опять! — сказал он, хлопнув себя по колену. — Это удивительно! Опять! Опять расписался этот, чёрт его знает, кто он такой, Федюков! Опять!

Среди многочисленных подписей находилась на листе подпись какого-то Федюкова. Что за птица этот Федюков, — Навагин решительно не знал. Он перебрал в памяти всех своих знакомых, родственников и подчиненных, припоминал свое отдаленное прошлое, но никак не мог вспомнить ничего даже похожего на Федюкова. Страннее же всего было то, что этот incognito <неизвестный (лат.).>Федюков в последние тринадцать лет аккуратно расписывался каждое Рождество и Пасху. Кто он, откуда и каков он из себя, — не знали ни Навагин, ни его жена, ни швейцар.

— Удивительно! — изумлялся Навагин, шагая по кабинету. — Странно и непонятно! Какая-то кабалистика! Позвать сюда швейцара! — крикнул он. — Чертовски странно! Нет, я все-таки узнаю, кто он! Послушай, Григорий, — обратился он к вошедшему швейцару, — опять расписался этот Федюков! Ты видел его?

— Помилуй, да ведь он же расписался! Значит, он был в передней? Был?

— Никак нет, не был.

— Как же он мог расписаться, если он не был?

— Кому же знать? Ты зеваешь там в передней! Припомни-ка, может быть, входил кто-нибудь незнакомый! Подумай!

— Нет, вашество, незнакомых никого не было. Чиновники наши были, к ее превосходительству баронесса приезжала, священники с крестом приходили, а больше никого не было.

— Что ж, он невидимкой расписался, что ли?

— Не могу знать, но только Федюкова никакого не было. Это я хоть перед образом.

— Странно! Непонятно! Уди-ви-тель-но! — задумался Навагин. — Это даже смешно. Человек расписывается уже тринадцать лет, и ты никак не можешь узнать, кто он. Может быть, это чья-нибудь шутка? Может быть, какой-нибудь чиновник вместе со своей фамилией подписывает, ради курьеза, и этого Федюкова?

И Навагин стал рассматривать подпись Федюкова. Размашистая, залихватская подпись на старинный манер, с завитушками и закорючками, по почерку совсем не походила на остальные подписи. Находилась она тотчас же под подписью губернского секретаря Штучкина, запуганного и малодушного человечка, который наверное умер бы с перепуга, если бы позволил себе такую дерзкую шутку.

— Опять таинственный Федюков расписался! — сказал Навагин, входя к жене. — Опять я не добился, кто это такой!

M-me Навагина была спириткой, а потому все понятные и непонятные явления в природе объясняла очень просто.

— Ничего тут нет удивительного, — сказала она. — Ты вот не веришь, а я говорила и говорю: в природе очень много сверхъестественного, чего никогда не постигнет наш слабый ум! Я уверена, что этот Федюков — дух, который тебе симпатизирует. На твоем месте я вызвала бы его и спросила, что ему нужно.

Навагин был свободен от предрассудков, но занимавшее его явление было так таинственно, что поневоле в его голову полезла всякая чертовщина. Весь вечер он думал о том, что incognito Федюков есть дух какого-нибудь давно умершего чиновника, прогнанного со службы предками Навагина, а теперь мстящего потомку; быть может, это родственник какого-нибудь канцеляриста, уволенного самим Навагиным, или девицы, соблазненной им.

Всю ночь Навагину снился старый, тощий чиновник в потертом вицмундире, с желто-лимонным лицом, щетинистыми волосами и оловянными глазами; чиновник говорил что-то могильным голосом и грозил костлявым пальцем.

У Навагина едва не сделалось воспаление мозга. Две недели он молчал, хмурился и всё ходил да думал. В конце концов он поборол свое скептическое самолюбие и, войдя к жене, сказал глухо:

— Зина, вызови Федюкова!

Спиритка обрадовалась, велела принести картонный лист и блюдечко, посадила рядом с собой мужа и стала священнодействовать. Федюков не заставил долго ждать себя.

— Что тебе нужно? — спросил Навагин.

— Кайся. — ответило блюдечко.

— Кем ты был на земле?

— Вот видишь! — шепнула жена. — А ты не верил!

Навагин долго беседовал с Федюковым, потом вызывал Наполеона, Ганнибала, Аскоченского, свою тетку Клавдию Захаровну, и все они давали ему короткие, но верные и полные глубокого смысла ответы. Возился он с блюдечком часа четыре и уснул успокоенный, счастливый, что познакомился с новым для него, таинственным миром. После этого он каждый день занимался спиритизмом и в присутствии объяснял чиновникам, что в природе вообще очень много сверхъестественного, чудесного, на что нашим ученым давно бы следовало обратить внимание. Гипнотизм, медиумизм, бишопизм, спиритизм, четвертое измерение и прочие туманы овладели им совершенно, так что по целым дням он, к великому удовольствию своей супруги, читал спиритические книги или же занимался блюдечком, столоверчениями и толкованиями сверхъестественных явлений. С его легкой руки занялись спиритизмом и все его подчиненные, да так усердно, что старый экзекутор сошел с ума и послал однажды с курьером такую телеграмму: «В ад, казенная палата. Чувствую, что обращаюсь в нечистого духа. Что делать? Ответ уплачен. Василий Кринолинский».

Прочитав не одну сотню спиритических брошюр, Навагин почувствовал сильное желание самому написать что-нибудь. Пять месяцев он сидел и сочинял и в конце концов написал громадный реферат под заглавием: «И мое мнение». Кончив эту статью, он порешил отправить ее в спиритический журнал.

День, в который предположено было отправить статью, ему очень памятен. Навагин помнит, что в этот незабвенный день у него в кабинете находились секретарь, переписывавший набело статью, и дьячок местного прихода, позванный по делу. Лицо Навагина сияло. Он любовно оглядел свое детище, потрогал меж пальцами, какое оно толстое, счастливо улыбнулся и сказал секретарю:

— Я полагаю, Филипп Сергеич, заказным отправить. Этак вернее. — И подняв глаза на дьячка, он сказал: — Вас я велел позвать по делу, любезный. Я отдаю младшего сына в гимназию, и мне нужно метрическое свидетельство, только нельзя ли поскорее.

— Очень хорошо-с, ваше превосходительство! — сказал дьячок, кланяясь. — Очень хорошо-с! Понимаю-с.

— Нельзя ли к завтрему приготовить?

— Хорошо-с, ваше превосходительство, будьте покойны-с! Завтра же будет готово! Извольте завтра прислать кого-нибудь в церковь перед вечерней. Я там буду. Прикажите спросить Федюкова, я всегда там.

— Как?! — крикнул генерал, бледнея.

— Вы. вы Федюков? — спросил Навагин, тараща на него глаза.

— Точно так, Федюков.

— Вы. вы расписывались у меня в передней?

— Точно так, — сознался дьячок и сконфузился. — Я, ваше превосходительство, когда мы с крестом ходим, всегда у вельможных особ расписуюсь. Люблю это самое. Как увижу, извините, лист в передней, так и тянет меня имя свое записать.

В немом отупении, ничего не понимая, не слыша, Навагин зашагал по кабинету. Он потрогал портьеру у двери, раза три взмахнул правой рукой, как балетный jeune premier <первый любовник (франц.).>, видящий ее, посвистал, бессмысленно улыбнулся, указал в пространство пальцем.

— Так я сейчас пошлю статью, ваше превосходительство, — сказал секретарь.

Эти слова вывели Навагина из забытья. Он тупо оглядел секретаря и дьячка, вспомнил и, раздраженно топнув ногой, крикнул дребезжащим, высоким тенором:

— Оставьте меня в покое! А-ас-тавь-те меня в покое, говорю я вам! Что вам нужно от меня, не понимаю?

Секретарь и дьячок вышли из кабинета и были уже на улице, а он всё еще топал ногами и кричал:

— Аставьте меня в покое! Что вам нужно от меня, не понимаю? А-ас-тавьте меня в покое!

Антон Чехов — ТАЙНА, читать текст

См. также Чехов Антон — Проза (рассказы, поэмы, романы . ) :

ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК
В начале апреля 1870 года моя матушка Клавдия Архиповна, вдова поручи.

ТАЙНЫ СТА СОРОКА ЧЕТЫРЕХ КАТАСТРОФ, или РУССКИЙ РОКАМБОЛЬ
Перевод с французского Глава I Была полночь. Природа капризничала, ка.

Пасхальная заутреня А. П. Чехова

Иван Алексеевич Бунин вспоминал, как Антон Павлович Чехов дивился автору «Тамани»: «Не могу понять, – говорил он, – как мог он, будучи почти мальчиком, сделать это!» (1). Всякий раз, когда перечитываю чеховский рассказ «Святою ночью», приходят на ум эти слова: ведь Чехов тоже был почти мальчиком! К тому же, как известно, и здоровьем не блистал.
За неделю до Пасхи 1886 года он напишет Николаю Александровичу Лейкину: «Я болен. Кровохарканье и слаб… Не пишу… Если завтра не сяду писать, то простите: не пришлю рассказа к Пасхе…» (отточия в письме – Г.К.). А в приписке к письму проговорится: «Мечтал написать к 13-му апреля пасхальный рассказ в «Новое время». Тема стоящая, но едва ли напишу» (2). И всё же смог её поднять: рассказ «Святою ночью» был написан на одном дыхании, отправлен в газету и опубликован в её пасхальном выпуске (3).
Вечером этого Светлого воскресенья Чехов тому же Лейкину сообщит: «Ночью ходил в Кремль слушать звон, шлялся по церквам…» (4). Совершенно в духе героя-рассказчика! Антон Павлович признавался, что «ни единой пасхальной ночи не провёл в постели», а всегда отправлялся «бродить по церквам» (5). Так что «тема стоящая» была у него ещё и сердечно выношенной.
Как же рассказ был принят? Пресса откликнулась широко. «Чудная картинка, – писал Владимир Галактионович Короленко, – проникнутая глубоко захватывающей, обаятельной грустью». Рецензент «Петербургской газеты» отнёс рассказ к числу самых поэтичных в сборнике «В сумерках». Владимир Алексеевич Тихонов оставил о рассказе такой отзыв: «Я так и впился в него. И комната моя, как по волшебству, исчезла, а я, вместе с автором, стоял на берегу разлившейся Голтвы в ожидании парома, чтобы плыть с ним на другой берег, в монастырь, к пасхальной заутрене. Вместе с ним слушал я полную задумчивой грусти и трепещущей поэзии речь инока Иеронима. Вместе с ним бродил я по монастырю (…) А воображение мое рисовало молодого, полного задумчивой грусти поэта, выпевающего из своего сердца этот чудный рассказ» Назвав его «шедевром», Иероним Иеронимович Ясинский добавил, что «самые сложные и занимательные истории редко производят более потрясающее и человеческое впечатление» (6)
Ряд восторженных откликов (их было не мало!) можно бы и продолжить… Но все они из дореволюционных газет и журналов. Советской же критикой рассказ был просто-напросто замолчан. Говорю со знанием дела: учился в Литературном институте (начало 1980-х гг.) и что-то не припомню, чтобы кто-либо из преподавателей обратил моё внимание на этот шедевр (7).
С самого начала – со скупого, но мощного описания половодья, он взял меня в полон. Второй же абзац (стихотворение в прозе!) напомнил картины звёздных ночей Винсента Ван Гога:
«Мир освещался звёздами, которые всплошную усыпали всё небо. Не помню, когда в другое время я видел столько звёзд. Буквально некуда было пальцем ткнуть. Тут были крупные, как гусиное яйцо, и мелкие, с конопляное зерно… Ради праздничного парада вышли они на небо все до одной, от мала до велика, умытые, обновлённые, радостные, и все до одной тихо шевелили своими лучами. Небо отражалось в воде; звёзды купались в тёмной глубине и дрожали вместе с лёгкой зыбью»
Поэтические откровения, несомненно, важны, но всё ж не более, чем лирические отступления, оттеняющие рассказ о душевной драме паромщика Иеронима. Сочувствие к нему не оставляет рассказчика и в монастыре: «Мне, слившемуся с толпой и заразившемуся всеобщим радостным возбуждением, было невыносимо больно за Иеронима». Не отпускает боль и читателя. «Отчего не сменят Иеронима? – вопрошает рассказчик, слушая в церкви праздничное пение. «Я мог себе представить этого Иеронима, – размышляет он, – смиренно стоящего где-нибудь у стены, согнувшегося и жадно ловящего красоту святой фразы».
Об этой-то красоте Иероним как раз и говорил, перечисляя особенности (они же и достоинства!) акафиста (жанр православной церковной гимнографии – Г.К.). «Главное ведь не в житии, не в соответствии с прочим, – пояснял он, – а в красоте и сладости (…) Так надо писать, чтоб молящийся сердцем радовался и плакал, а умом содрогался и в трепет приходил». Как здесь не вспомнить Пушкина:

Читать еще:  Пасха в разных странах

Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Сочинял же молитвенно-сладкие акафисты умерший (накануне Пасхи – во время субботней обедни!) друг Иеронима иеродиакон Николай. Несомненный поэт! Потому что «тут, – как верно заметил послушник, – и мудростью и святостью ничего не поделаешь, ежели Бог дара не дал».
Чехов не писал специальных статей о поэзии, но здесь устами скорбящего Иеронима сказал о ней своё заветное. Пускай даже на примере поэзии церковной!
Это не меняет дела. А знал он её прекрасно.
Со школы я вынес сочувствие к мальчику Антоше, которого отец – сущий деспот! – заставлял не только прислуживать в лавке, но ещё и петь (что казалось мне особенно мучительным!) в церкви. Надо сказать, Антон Павлович и сам (о чём я прочёл уже после школы), вспоминая о своих «церковных обязанностях», это сочувствие подогревал: «Знаете, – пишет он Ивану Леонтьевичу Леонтьеву (Щеглову), – когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио „Да исправится“ или же „Архангельский глас“, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками» (8).
После такого признания приходишь невольно к мысли, что церковное пение, набив оскомину, опротивело Чехову на всю жизнь. Но думать так – глубоко ошибочно. Память об отцовском насилии, конечно, осталась, но сохранилась также и привитая в детстве любовь к церковному пению. «Он (Чехов – Г.К.) отлично знал церковную службу и любил составлять домашний импровизированный хор, – вспоминает Игнатий Николаевич Потапенко. – Пели тропари, кондаки, стихиры, пасхальные ирмосы. Присаживалась к нам и подпевала и Марья Павловна, сочувственно гудел Павел Егорыч, а Антон Павлович основательно держал басовую партию. И это, видимо, доставляло ему искреннее удовольствие» (9)
Чехов, кстати сказать, имел свою (в отличие от библиотечки Павла Егоровича) подборку из богослужебных и духовных книг. Церковной тематикой владел отменно, и там, где её вводил в рассказы и повести, был всегда безукоризненно точен.
Возвращаясь же к рассказу «Святою ночью», вспоминаю, как в юности
ходил смотреть пасхальный крестный ход… Ходил не один, а в весёлой компании. Ризоположенская церковь в Леонове (Москва) была оцеплена дружинниками, и никого из нас, разумеется, в храм не пустили. Мы постояли у ограды, взирая бессмысленно (по-бараньи!) на старушечью процессию с зажжёнными свечами, а потом с песнями под гитару ушли восвояси.
Что мы, советские старшеклассники, знали о Пасхе? Кроме крашеных яиц и кулича, ничего! Праздное любопытство привело посмотреть крестный ход… Но и о нём, разумеется, тоже ничего не знали. Да и не хотели, признаюсь, о церкви ничего знать: зачем вникать в «отмирающее»? Думается, рассказ «Святою ночью», будь он тогда прочитан, заметно не изменил бы моего отношения к церкви. Но на то, чтобы пробудить в душе евангельское чувство любви и сострадания, шансы всё же были: ведь душа, как известно, по природе своей христианка!

Рассказ А.П.Чехова «Казак». Пасха Христова .Очень глубокие размышления.

Торчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее праздника, как Христово воскресенье. Женат он был недавно и теперь справлял с женой первую пасху. На что бы он ни взглянул, о чем бы ни подумал, все представлялось ему светлым, радостным и счастливым. Думал он о своем хозяйстве и находил, что все у него исправно, домашнее убранство такое, что лучше и не надо, всего довольно и все хорошо; глядел он на жену — и она казалась ему красивой, доброй и кроткой. Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. А когда он по пути забежал в кабак закурить папиросу и выпил стаканчик, ему стало еще веселее.

— Сказано, велик день!- говорил он.- Вот и велик! Погоди, Лиза, сейчас солнце начнет играть. Оно каждую пасху играет! И оно тоже радуется, как люди!

— Оно не живое,- заметила жена.

— Да на нем люди есть!- воскликнул Торчаков.Ей-богу, есть! Мне Иван Степаныч рассказывал — на всех планетах есть люди, на солнце и на месяце! Право. А может, ученые и брешут, нечистый их знает! Постой, никак лошадь стоит! Так и есть! На полдороге к дому, у Кривой Балочки, Торчаков и его жена увидели оседланную лошадь, которая стояла неподвижно и нюхала землю. У самой дороги на кочке сидел рыжий казак и, согнувшись, глядел себе в ноги.

— Христос воскрес!- крикнул ему Максим.

— Воистину воскрес,- ответил казак, не поднимая головы.

— Домой, на льготу.

— Зачем же тут сидишь?

— Да так. захворал. Нет мочи ехать.

— Что ж у тебя болит?

— Гм. вот напасть! У людей праздник, а ты хвораешь! Да ты бы в деревню или на постоялый ехал, а что так сидеть?

Казак поднял голову и обвел утомленными, больными глазами Максима, его жену, лошадь.

— Вы это из церкви?- спросил он.

— А меня праздник в дороге застал. Не привел бог доехать. Сейчас сесть бы да ехать, а мочи нет. Вы бы, православные, дали мне, проезжему, свяченой пасочки разговеться!

— Пасочки?- спросил Торчаков.- Оно можно, ничего. постой, сейчас. Максим быстро пошарил у себя в карманах, взглянул на жену и сказал:

— Нету у меня ножика, отрезать нечем. А ломать-то — не рука, всю паску испортишь. Вот задача! Поищи-ка, нет ли у тебя ножика?

Казак через силу поднялся и пошел к своему седлу за ножом.

— Вот еще что выдумали!- сердито сказала жена Торчакова.- Не дам я тебе паску кромсать! С какими глазами я ее домой порезанную повезу? И видано ль дело — в степи разговляться. Поезжай на деревню к мужикам да там и разговляйся!

Жена взяла из рук мужа кулич, завернутый в белую салфетку, и сказала:

— Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая паска, и грех ее без толку кромсать.

— Ну, казак, не прогневайся!- сказал Торчаков и засмеялся.- Не велит жена! Прощай, путь-дорога! Максим тронул вожжи, чмокнул, и бричка с шумом покатила дальше. А жена все еще говорила, что резать кулич, не доехав до дому,- грех и не порядок, что все должно иметь свое место и время. На востоке, крася пушистые облака в разные цвета, засияли первые лучи солнца; послышалась песня жаворонка. Уж не один, три коршуна, в отдалении друг от друга, носились над степью. Солнце пригрело чуть-чуть, и в молодой траве закричали кузнечики.

Отъехав больше версты, Торчаков оглянулся и пристально поглядел вдаль.

— Не видать казака. — сказал он.- Экий сердяга, вздумал в дороге хворать! Нет хуже напасти: ехать надо, а мочи нет. Чего доброго, помрет в дороге. Не дали мы ему, Лизавета, паски, а небось и ему надо было дать. Небось и ему разговеться хочется.

Солнце взошло, но играло оно или нет, Торчаков не видел. Всю дорогу до самого дома он молчал, о чем-то думал и не спускал глаз с черного хвоста лошади. Неизвестно отчего, им овладела скука, и от праздничной радости в груди не осталось ничего, как будто ее и не было.

Приехали домой, христосовались с работниками; Торчаков опять повеселел и стал разговаривать, но как сели разговляться и все взяли по куску свяченого кулича, он невесело поглядел н жену и сказал:

— А нехорошо, Лизавета, что мы не дали тому казаку разговеться.

— Чудной ты, ей-богу!- сказала Лизавета и с удивлением пожала плечами.- Где ты взял такую моду, чтобы свяченую паску раздавать по дороге? Нешто это булка? Теперь она порезана, на столе лежит, пущай ест, кто хочет, хоть и казак твой! Разве мне жалко?

— Так-то оно так, а жалко мне казака. Ведь он хуже нищего и сироты. В дороге, далеко от дому, хворый.

Торчаков выпил полстакана чаю и уж больше ничего не пил и не ел. Есть ему не хотелось, чай казался невкусным, как трава, и опять стало скучно. После разговенья легли спать. Когда часа через два Лизавета проснулась, он стоял у окна и глядел во двор.

— Ты уже встал?- спросила жена.

— Не спится что-то. Эх, Лизавета,- вздохнул он,обидели мы с тобой казака!

— Ты опять с казаком! Дался тебе этот казак. Бог с ним.

— Он царю служил, может кровь проливал, а мы с ним, как с свиньей обошлись. Надо бы его больного домой привесть, покормить, а мы ему даже кусочка хлеба не дали.

— Да, так дам я тебе паску портить. Да еще свяченую! Ты бы ее с казаком искромсал, а я бы потом дома глазами лупала? Ишь ты какой!
Максим потихоньку от жены пошел в кухню, завернул в салфетку кусок кулича и пяток яиц и пошел в сарай к работникам.

— Кузьма, брось гармонию,- обратился он к одному из них.- Седлай гнедого или Иванчика и езжай поживее к Кривой Балочке. Там больной казак с лошадью, так вот отдай ему это. Может, он еще не уехал.

Максим опять повеселел, но, прождав несколько часов Кузьму, не вытерпел, оседлал лошадь и поскакал к нему навстречу. Встретил он его у самой Балочки.

— Ну что? Видал казака?

— Нигде нету. Должно, уехал.

Торчаков взял у Кузьмы узелок и поскакал дальше. Доехав до деревни, он спросил у мужиков:

— Братцы, не видали ли вы больного казака с лошадью? Не проезжал ли тут? Из себя рыжий, худой, на гнедом коне.

Мужики поглядели друг на друга и сказали, что казака они не видели.

— Обратный почтовый ехал, это точно, а чтоб казак или кто другой такого не было.

Читать еще:  Пасха в 2023 году какого числа

Вернулся Максим домой к обеду.

— Сидит у меня этот казак в голове и хоть ты что!сказал он жене.- Не дает спокою. Я все думаю: а что, ежели это бог нас испытать хотел и ангела или святого какого в виде казака нам навстречу послал. Ведь бывает это. Нехорошо, Лизавета, обидели мы человека!

— Да что ты ко мне с казаком пристал?- крикнула Лизавета, выходя их терпения.- Пристал, как смола!

— А ты, знаешь, не добрая. — сказал Максим и пристально поглядел ей в лицо.

И он впервые после женитьбы заметил, что его жена не добрая.

— Пущай я не добрая,- крикнула она и сердито стукнула ложкой,- а только не стану я всяким пьяницам свяченую паску раздавать!

— А нешто казак пьяный?

— Почем ты знаешь?

Максим, рассердившись, встал из-за стола и начал укорять свою молодую жену, говорил, что она немилосердная и глупая. А она, тоже рассердившись, заплакала и ушла в спальню и крикнула оттуда:

— Чтоб он околел, твой казак! Отстань ты от меня, холера, со своим казаком вонючим, а то я к отцу уеду!

За все время после свадьбы у Торчакова это была первая ссора с женой. До самой вечерни он ходил у себя по двору, все думал о жене, думал с досадой и она казалась теперь злой, некрасивой. И как нарочно, казак все не выходил из головы, и Максиму мерещились то его больные глаза, то голос, то походка.

— Эх, обидели мы человека!- бормотал он.- Обидели! Вечером, когда стемнело, ему стало нестерпимо скучно, как никогда не было,- хоть в петлю полезай! От скуки и с досады на жену он напился, как напивался в прежнее время, когда был неженатым. В хмелю он бранился скверными словами и кричал жене, что у нее злое, некрасивое лицо и завтра же он прогонит ее к отцу.

Утром на другой день праздника он захотел опохмелиться и опять напился.
С этого и началось расстройство.

Лошади, коровы, овцы и ульи мало-помалу друг за дружкой стали исчезать со двора, долги росли, жена становилась постылой. Все эти напасти, как говорил Максим, произошли оттого, что у него злая, глупая жена, что Бог прогневался на него и на жену. за больного казака. Он все чаще и чаще напивался. Когда был пьян, то сидел дома и шумел, а трезвый ходил по степи и ждал, не встретится ли ему казак.

Урок литературы по теме «Пасхальный рассказ А.П. Чехова «Казак»»

Разделы: Литература

Слово учителя: Сегодня мы с вами продолжаем знакомство с творчеством А.П. Чехова. На уроках вы познакомились с юмористическими рассказами писателя, сегодня мы с вами посмотрим на его творчество с другой точки зрения. И поможет нам в этом рассказ «Казак».

В литературе есть такие понятия «рождественский рассказ» и «пасхальный рассказ».

К какому жанру, по вашему мнению, относится прочитанный вами дома рассказ А.П. Чехова? Обоснуйте свою точку зрения.

Слово учителя: Да, действительно, это «пасхальный рассказ», потому что в нем рассказывается о событиях, которые произошли в Светлое Христово Воскресение, то есть на Пасху.

Пасха – христианский праздник, а Христианство, как известно, оказало глубокое воздействие на мировую литературу. Во многих произведениях нашли свое отражение и и события Священного писания, и церковные праздники. Их перечень различен у православных, католиков, протестантов, но у всех есть Рождество, Пасха, Троица, Вознесение.

На Западе главным праздником стало Рождество, а в Православии – Пасха, праздник в честь воскресения Христа из мертвых. В Православии – это праздник праздников, торжество из торжеств.

Пасха дала русской литературе жанр пасхального рассказа. Пасхальный рассказ связан с праздниками всего Пасхального цикла от Великого поста до Троицы и Духова Дня.

Пасхальный рассказ назидателен – он учит добру и Христианской любви. Его сюжеты: духовное проникновение, нравственное перерождение человека, прощение во имя спасения души, воскрешение человека к духовной жизни, изменение человека к лучшему.

Первые пасхальные рассказы появились в 80-е годы 19 века. А.П. Чехов с большим удовольствием и волнением читал пасхальные рассказы своих товарищей по перу. А свой первый пасхальный рассказ «Письмо» пишет в 1887 году. Потом были рассказы «Накануне поста, «Недоброе дело», «На страстной неделе», «Тайна», и последним в этом ряду стал «Казак».

Обратимся к содержанию рассказа и определим художественное время и художественное пространство, обозначенное в нем.

Время: окончание Великого поста, рассвет Пасхального дня, Светлое Христово Воскресение.

Пространство: сельская местность, безлюдная степь, хутор Максима Торчакова.

Слово учителя Итак, обратимся к началу рассказа. Прочитаем первый абзац.

Арендатор хутора Низы Максим Торчаков, бердянский мещанин, ехал со своей молодой женой из церкви и вез только что освещенный кулич. Солнце еще не всходило, но восток уже румянился, золотился. Было тихо. Перепел кричал свои «пить пойдем! пить пойдем!», да далеко над курганчиком носился коршун, больше во всей степи не было заметно ни одного живого существа.

Вспомните, каково настроение Максима? (Торчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее праздника, как Христово воскресенье. Женат он был недавно и теперь справлял с женой первую пасху. На что бы он ни взглянул, о чем бы ни подумал, все представлялось ему светлым, радостным и счастливым. Думал он о своем хозяйстве и находил, что все у него исправно, домашнее убранство такое, что лучше и не надо, всего довольно и все хорошо; глядел он на жену – и она казалась ему красивой, доброй и кроткой. Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. )

Почему настроение Максима было столь радужным? (Сегодня Святой день. Он счастлив в браке: у него жена красавица, добрая, кроткая. Исправное хозяйство. Достаток.)

Только ли душа Максима ликует в этот день? (Нет. Природа тоже ликует. Солнце еще не всходило, восток румянился, золотился.)

Слово учителя Удивительный рассвет. Тишина, мир, покой, как и положено в такой день. Казалось бы полная гармония, человека и природы, духовного и физического начал. А ведь что-то в этом описании не так. Что вносит в него дисгармонию? (…далеко над курганчиком носился коршун… коршун – знак беды.)

Слово учителя Но Максим этого не замечает, Чехов пишет … Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями.

Сказано, велик день! – говорил он. – Вот и велик! Погоди, Лиза, сейчас солнце начнет играть. Оно каждую пасху играет! И оно тоже радуется, как люди!

Что слышит в ответ от своей жены?

Как эта фраза характеризует Лизу, жену Максима?

А какой Максим? Какое впечатление у Вас о нем сложилось?

Слово учителя И вот …На полдороге к дому, у Кривой Балочки, Торчаков и его жена увидели оседланную лошадь, которая стояла неподвижно и нюхала землю. У самой дороги на кочке сидел рыжий казак и, согнувшись, глядел себе в ноги. Чтение диалога.

– Христос воскрес! – крикнул ему Максим.
– Воистину воскрес, – ответил казак, не поднимая головы.
– Куда едешь?
– Домой, на льготу.
– Зачем же тут сидишь?
– Да так. захворал. Нет мочи ехать.
– Что ж у тебя болит?
– Весь болю.
– Гм. вот напасть! У людей праздник, а ты хвораешь! Да ты бы в деревню или на постоялый ехал, а что так сидеть?
Казак поднял голову и обвел утомленными, больными глазами Максима, его жену, лошадь.
– Вы это из церкви? – спросил он.
– Из церкви.
– А меня праздник в дороге застал. Не привел бог доехать. Сейчас сесть бы да ехать, а мочи нет. Вы бы, православные, дали мне, проезжему, свяченой пасочки разговеться!
– Пасочки? – спросил Торчаков. – Оно можно, ничего. постой, сейчас.

Что вы узнали из этого диалога о человеке, который встретился Торчаковым на полдороге к дому? (Казак. Верующий. Едет домой, окончил службу. Сильно болеет. Хотел попасть в церковь на праздничную службу. Хочет разговеться)

Докажите словами текста, что он, действительно, болен. (обвел утомленными, больными глазами Максима; ответил казак, не поднимая головы; казак через силу поднялся)

Сообщение о казаках.

Как вы понимаете, что значит «разговеться»? (Пасхе предшествует Великий пост, во время которого православные отказываются от пищи животного происхождения. Едят растительную пищу, а в некоторые дни вообще воздерживаются от пищи. Пост длится 7 недель. В это время много молятся. Все это делается для очищения души от грехов. Чтобы встретить радостный праздник с «чистой душой». А утром в день Пасхи разговляются, причащаются Празднику, т.е.едят свяченые яйца и паску.)

Слово учителя: Казак болен, но он постился, видимо, ждал праздника, ему хочется разговеться, т.е. причаститься к празднику.

Смог ли казак разговеться? Почему?

Как ведет себя Лиза?

Права ли она?

Вспомните, что думал Максим о своей жене в начале рассказа? (Она казалась ему красивой, доброй, кроткой.)

Пасхальный рассказ

Пасхальный рассказ в русской литературе

«Православная жизнь» — апрель 2014 года

В западных христианских церквах главным праздником стало Рождество, в Православии – Пасха. Для православного человека Пасха – это праздник праздников, торжество из торжеств. В свое время Н.В.Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» писал: «В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресения. Он это чувствует живее, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней, — те же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь, то же будничное выраженье в лицах, — он чувствует грусть и обращается невольно к России».
Некоторые современные российские литературоведы (например, В.Н.Захаров) предлагают термин «пасхальный рассказ» для жанрового обозначения ряда текстов русской литературы, по аналогии с «рождественским рассказом». Каковы же особенности пасхального рассказа? По мнению В.Н.Захарова, «пасхальный рассказ связан с праздниками всего Пасхального цикла от Великого поста до Троицы и Духова дня, а это прежде всего – (. ) Великий пост, Страстная и Святая недели, Пасха, Вознесение, Троица, Духов день. Пасхальный рассказ назидателен – он учит добру и Христовой любви; он призван напомнить читателю евангельские истины. Его сюжеты – «духовное проникновение», «нравственное перерождение человека», прощение во имя спасения души, воскрешение «мертвых душ», «восстановление» человека. Два из трех названных признаков обязательны: приуроченность места действия к Пасхальному циклу праздников и «душеспасительное» содержание». Если воспользоваться данной логикой, можно говорить о существовании и «пасхальных повестей», и «пасхальных стихотворений», и «пасхальных очерков». Кроме этого, во многих текстах русской литературы встречаются «пасхальные эпизоды», играющие важную роль для осознания авторского замысла.
Предтечей пасхального рассказа в русской литературе стал Алексей Степанович Хомяков – философ-славянофил, поэт, прозаик, драматург, публицист. В 1844 году он перевел на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса. Хомяков опубликовал свой перевод анонимно, но под новым заглавием – «Светлое Христово Воскресенье. Повесть для детей». Перевод имел успех и в 1845 году был дважды переиздан. Конечно, А.С.Хомяков взял многое от диккенсовского оригинала, но сделал английский текст русским: дал героям русские имена, перенес место действия в Россию, и самое главное – заменил Рождество Пасхой. Герои хомяковского текста живут в мире православных традиций и радостно празднуют Пасху. Именно на Пасху происходит чудесное перерождение главного героя хомяковского текста – скряги Петра Скруга, заметившего, «что его душа теперь несла в себе светлую радушную улыбку и кроткое любящее чувство ко всему, что только дышит и движется на великом Божьем мире». Хомяков в тексте своего вольного перевода пишет о пасхальном времени так: оно «связано со всем, что есть святого в нашей вере. Это одно время в круглом году, когда каждый готов открыть другому всю свою душу, когда недруги готовы снова подать друг другу руку и забыть все прошедшее и когда все люди, высшие и низшие, равно чувствуют себя братьями в одном общем светлом торжестве, когда нет той христианской души на земле, которая бы не радовалась и не приветствовала своего воскресшего Спасителя». Своим текстом Хомяков выразил мысль о ключевой значимости Пасхи для мировосприятия православного человека. Эту мысль впоследствии озвучивали многие деятели русской культуры. Например, религиозный философ Н.А.Бердяев в статье «Истина Православия» писал: «Православие обращено к тайне Воскресения, как к вершине и последней цели Христианства. Поэтому центральным праздником в жизни Православной Церкви является праздник Пасхи, Светлое Христово Воскресение. Светлые лучи Воскресения пронизывают православный мир. В православной литургике праздник Пасхи имеет безмерно большее значение, чем в Католичестве, где вершина — праздник Рождества Христова. В Католичестве мы, прежде всего, встречаем Христа Распятого, в Православии же — Христа Воскресшего. Крест есть путь человека, но идет он, как и весь мир, к Воскресению. Тайна Распятия может заслонить собой тайну Воскресения. Но тайна Воскресения есть предельная тайна Православия».
Пасхальные рассказы создавали многие классики русской литературы. Так вершиной пасхального рассказа в творчестве Ф.М.Достоевского стал «Мужик Марей» из «Дневника писателя». К тому же в романах Достоевского содержится большое количество пасхальных эпизодов. Например, героиня «Униженных и оскорбленных» Нелли накануне Пасхи рассказывает историю вражды и гибели своих родных, непримиримых в ссоре, и укоряет старика Ихменева, также не прощающего обид: «Послезавтра Христос воскрес, все целуются и обнимаются, все мирятся, все вины прощаются. Я ведь знаю. Только вы один, вы. у! Жестокий! Подите прочь!» В романе этот эпизод представлен в форме диалога. Интересно, что позже, в 1879 году, Достоевский переделал эпизод в рассказ для чтения на литературном вечере, превратив диалог в монолог. Так пасхальный эпизод стал пасхальным рассказом. Н.С.Лесков в 1889 году создал пасхальный рассказ «Фигура» — о киевском чудаке, крестьянине с виду, когда-то – офицере. Однажды в Светлое Воскресенье он, вопреки сословной морали, поступил по-христиански и простил обидчика из низших чинов. Ему же не простили отсутствия «дворянской гордости». Пасхальным исследователи называют и хрестоматийный толстовский рассказ «После бала» (1903): в Прощеное воскресение, накануне Великого поста герой отказывается от свадьбы с любимой девушкой после случайного наблюдения за экзекуцией солдата, руководимой отцом невесты. Среди бунинских пасхальных рассказов особо трогательные чувства вызывает текст «На чужой стороне», герои которого, мужики, в скромном и тихом благоговении ожидают праздника. Чаще других пасхальные рассказы создавал А.П.Чехов. Он нередко зарабатывал на жизнь журнальными публикациями, а в конце 19 века число издаваемых в Российской империи журналов резко возросло, и для пасхальных номеров требовалось большое количество соответствующих текстов. В письмах Чехова неоднократно встречаются фразы типа «Пасхальный рассказ постараюсь прислать», т.е. писатель осознавал, что создает тексты особого жанра. К вершинным чеховским пасхальным рассказам можно отнести следующие: «Студент», «Архиерей», «Письмо», «На Страстной Неделе», «Казак».
В советское время пасхальный рассказ практически исчез из литературного обихода и присутствовал лишь в творчестве отдельных представителей литературы русской эмиграции. Но и советские писатели иногда, вопреки идеологии, осмеливались на написание подобных текстов. Например, в 1941 году М.М.Зощенко создал рассказ «Святая ночь»: героя, заблудившегося ночью и просящегося переночевать, хозяева хутора не пускают на ночлег. Потом вспоминают, что это канун Пасхи, впускают в дом, потому что греховно отказывать в просьбе в Святую ночь. Пасхальный рассказ как жанр не исчез и сегодня встречается в современной русскоязычной прозе.

Читать еще:  Сообщение на тему пасха праздник

Пасхальные рассказы (сборник)

Пасха — главный православный праздник не только в религиозном, но и в культурном смысле. Духовная природа этого светлого торжества, тема воскрешения души и нравственного обновления не могла не найти отражения в русской литературе. Многие выдающиеся писатели обращались к теме пасхальных праздников, размышляя о непреходящих духовных ценностях: о добре и милосердии, о страдании и сострадании, о любви и прощении.

Перед вами рассказы русских классиков — А. Чехова, Ф. Достоевского, А. Аверченко, А. Куприна и других. Разные по жанру и тональности, эти произведения объединяет вера в добро, в нравственное перерождение человека и в чистоту его души.

Аркадий Аверченко 1

Леонид Андреев 5

Николай Гоголь 10

Федор Достоевский 12

Николай Колосов 14

Владимир Короленко 17

Александр Куприн 18

Николай Лесков 26

Евгений Поселянин 31

Михаил Салтыков-Щедрин 33

Владимир Соловьев 34

Федор Сологуб 35

Надежда Тэффи 47

Марина Цветаева 51

Коллектив авторов
Пасхальные рассказы

Маковский А. В. Пасхальный стол

Аркадий Аверченко

Буржуазная пасха

Трое бездельников проснулись на своих узких постелях по очереди… Сначала толстый Клинков, на нос которого упал горячий луч солнца, раскрыл рот и чихнул так громко, что гитара на стене загудела в тон и гудела до тех пор, пока спавший под ней Подходцев не раскрыл заспанных глаз.

– Кой черт играет по утрам на гитаре? – спросил он недовольно. Его голос разбудил спавшего на диване третьего бездельника – Громова.

– Что это за разговоры, черт возьми, – закричал он. – Дадите вы мне спать или нет?

– Это Подходцев, – сказал Клинков. – Все время тут разговаривает.

– Да что ему надо?

– Он уверяет, что ты недалекий парень.

– Верно, – пробурчал Громов, – настолько я недалек, что могу запустить в него ботинком.

Так он и поступил.

– А ты и поверил? – вскричал Подходцев, прячась под одеяло. – Это Клинков о тебе такого мнения, а не я.

– Для Клинкова есть другой ботинок, – возразил Громов. – Получай, Клинище!

– А теперь, когда ты уже расшвырял ботинки, я скажу тебе правду: ты не недалекий человек, а просто кретин.

– Нет, это не я кретин, а ты, – сказал Громов, не подкрепляя, однако, своего мнения никакими доказательствами…

– Однако вы тонко изучили друг друга, – хрипло рассмеялся толстяк Климов, который всегда стремился стравить двух друзей и потом любовался издали на их препирательства. – Оба кретины. У людей знакомые бывают на крестинах, а у нас на кретинах. Хо-хо-хо! Подходцев, если у тебя есть карандаш, запиши этот каламбур. За него в журнале кое-что дадут.

– По тумаку за строчку – самый приличный гонорар. Чего это колокола так раззвонились? Пожар, что ли?

– Грязное невежество: не пожар, а Страстная суббота. Завтра, милые мои, Светлое Христово воскресение. Конечно, вам все равно, потому что души ваши давно запроданы дьяволу, а моей душеньке тоскливо и грустно, ибо я принужден проводить эти светлые дни с отбросами каторги. О, мама, мама! Далеко ты сейчас со своими куличами, крашеными яйцами и жареным барашком. Бедная женщина!

– Действительно, бедная, – вздохнул Подходцев. – Ей не повезло в детях.

– А что, миленькие: хорошая вещь – детство. Помню я, как меня наряжали в голубую рубашечку, бархатные панталоны и вели к Плащанице. Постился, говел… Потом ходили святить куличи. Удивительное чувство, когда священник впервые скажет: «Христос воскресе!»

– Не расстраивай меня, – простонал Громов, – а то я заплачу.

– Разве вы люди? Вы свиньи. Живем мы, как черт знает что, а вам и горюшка мало. В вас нет стремления к лучшей жизни, к чистой, уютной обстановке – нет в вас этого. Когда я жил у мамы, помню – чистые скатерти, серебро на столе.

– Ну если ты там вертелся близко, то на другой день суп и жаркое ели ломбардными квитанциями.

– Врете, я чистый, порядочный юноша. А что, господа, давайте устроим Пасху, как у людей. С куличами, с накрытым столом и со всей вообще празднично-буржуазной, уютной обстановкой.

– У нас из буржуазной обстановки есть всего одна вилка. Много ли в ней уюта?

– Ничего, главное – стол. Покрасим яйца, испечем куличи…

– По книжке можно. У нас две ножки шкафа подперты толстой поваренной книгой.

– Здорово удумано, – крякнул Подходцев. – В конце концов, что мы, не такие люди, как все, что ли?

– Даже гораздо лучше.

Луч солнца освещал следующую картину: Подходцев и Громов сидели на полу у небольшой кадочки, в которую было насыпано муки чуть не доверху, и ожесточенно спорили.

Сбоку стояла корзина с яйцами, лежал кусок масла, ваниль и какие-то таинственные пакетики.

– Как твоя бедная голова выдерживает такие мозги, – кричал Громов, потрясая поваренной книгой. – Откуда ты взял, что ваниль распустится в воде, когда она – растение.

– Сам ты растение дубовой породы. Ваниль не растение, а препарат.

– Так… Ваниль – препарат ванили. Подходцев – препарат Подходцева. Голова твоя – препарат телячьей головы…

– Нет, ты не кричи, а объясни мне вот что: почему я должен сначала «взять лучшей крупитчатой муки 3 фунта, развести четырьмя стаканами кипяченого молока», проделать с этими тремя фунтами тысячу разных вещей, а потом, по словам самоучителя, «когда тесто поднимается, добавить еще полтора фунта муки»? Почему не сразу 4,5 фунта?

– Раз сказано, значит, так надо.

– Извини, пожалуйста, если ты так туп, что принимаешь всякую печатную болтовню на веру, то я не таков! Я оставляю за собой право критики.

– Да что ты, кухарка, что ли?

– Я не кухарка, но логически мыслить могу. Затем – что значит, «30 желтков, растертых добела»? Желток есть желток, него в крайнем случае можно растереть дожелта.

Громов подумал и потом высказал робкое, нерешительное предположение:

– Может, тут ошибка? Не «растертые» добела, а «раскаленные» добела?

– Знаешь, ты, по-моему, выше Юлия Цезаря по своему положению. Того убил Брут, а тебя сам Бог убил. Ты должен отойти куда-нибудь в уголок и там гордиться. Раскаленные желтки! А почему тут сказано о растопленном, но остывшем сливочном масле? Где смысл, где логика? Понимать ли это в том смысле, что оно жидкое, но холодное, или что оно должно затвердеть? Тогда зачем его растапливать? Боже, Боже, как это все странно!

Дверь скрипнула в тот самый момент, когда Громов, раздраженный туманностью поваренной книги, вырвал из нее лист «о куличах» и бросил его в кадочку с мукой.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector