1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Пасхальный рассказ в русской литературе

«Тема примирения и прощения в русском пасхальном рассказе» Исследовательская работа обучающегося

Эмоциональное выгорание педагогов. Профилактика и способы преодоления

Как отличить простую усталость от профессионального выгорания?

Можно ли избежать переутомления?

Муниципальное автономное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа с углубленным изучением предметов

художественно-эстетического цикла № 58 г. Томска

634062, г. Томск, улица Бирюкова, 22; телефон (3822) 67-88-78;

факс (3822) 67-88-78;e-mail: school58@tomsk.net

ТЕМА ПРИМИРЕНИЯ И ПРОЩЕНИЯ

В ПАСХАЛЬНОМ РАССКАЗЕ

«БАРГАМОТ И ГАРАСЬКА»

Смирнова Александра, ученица 5 класс А

МАОУ СОШ № 58 г. Томска

Лубяная Е.Н., учитель русского языка и литературы МАОУ СОШ № 58 г. Томска

1. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы.

2. Тема примирения и прощения в пасхальном рассказе Л. Андреева «Баргамот и Гараська»

Пасхальный рассказ – один из самых популярных жанров в русской словесности 19 века. К нему обращаются такие писатели, как Ф. Достоевский, Л. Толстой, Н. Лесков, А. Чехов, Л. Андреев, А. Куприн, Ф. Сологуб, И. Шмелев, К. Коровин, И. Бунин и многие другие. В 20 веке этот жанр был утерян. Спустя десятилетия к нему снова возрождается интерес. Учёными изучаются тематика, сюжеты, особенности композиции русского пасхального рассказа. В школах обучающихся знакомят с пасхальными рассказами, созданные русскими писателя. К творчеству одного из них в этой работе обращаются, а именно к творчеству Леонида Андреева. Рассказ «Баргамот и Гараська» относится к пасхальным.

Цель: проанализировать произведение Леонида Андреева «Баргамот и Гараська» как русский пасхальный рассказ.

1. Изучить исследования в области пасхального рассказа и выявить особенности этого жанра;

2. Проанализировать рассказ Леонида Андреева «Баргамот и Гараська» — тема, сюжет, образы героев.

1. ПАСХАЛЬНЫЙ РАССКАЗ КАК ЖАНР РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Христианство оказало глубокое воздействие на мировую литературу. Во многих произведениях нашли свое художественное воплощение и события Священной истории, и память о них — церковные праздники. Их перечень различен у православных, католиков, протестантов; кроме общехристианских — у многих народов есть свои святые, и храмы, и праздники в их честь, но у всех есть Рождество, Пасха, Троица, Вознесение.

В западных христианских церквах главным праздником стало Рождество, в Православии — Пасха. праздник в честь воскресения Христа из мертвых. В Православии — это праздник праздников, торжество из торжеств.

Пасха получала разное художественное значение в русской литературе. Пасха дала русской литературе жанр пасхального рассказа.

Пасхальный рассказ связан с праздниками всего Пасхального цикла от Великого поста до Троицы и Духова дня, а это прежде всего Великий пост, Страстная и Святая недели, Пасха, Вознесение, Троица, Духов день. Пасхальный рассказ назидателен — он учит добру и Христовой любви; он призван напомнить читателю евангельские истины. Его сюжеты — «духовное проникновение», «нравственное перерождение человека», прощение во имя спасения души, воскрешение «мертвых душ», «восстановление» человека. Два из трех названных признаков обязательны: приуроченность времени действия к Пасхальному циклу праздников и «душеспасительное» содержание. Иначе без этих ограничений если не все, то многое в русской литературе окажется пасхальным. Оба жанровых критерия важны не сами по себе, а в их взаимосвязи. Немало рассказов, приуроченных к Пасхе, не являются пасхальными именно по своему содержанию.

С 80-х годов XIX века пасхальный рассказ встречается практически у всех сколько-нибудь значительных рассказчиков. В это время пасхальный рассказ стал массовым жанром газетно-журнальной беллетристики. Редакторы заказывали для пасхальных номеров своих изданий стихи и рассказы — авторы в меру своих возможностей и способностей откликались на эти просьбы . Это обычный повод появления большинства пасхальных рассказов. Пасхальные рассказы широко представлены в русской литературе. Ему отдали дань творческого увлечения такие русские писатели, как Ф. Достоевский, Л. Толстой, Н. Лесков, А. Чехов, Л. Андреев, А. Куприн, Ф. Сологуб, И. Шмелев, К. Коровин, И. Бунин и многие другие. Среди пасхальных рассказов есть признанные шедевры русской и мировой литературы: «Мужик Марей» Ф. Достоевского, «После бала» Л. Толстого, «Студент» и «Архиерей» А. Чехова, «Легкое дыхание» И. Бунина.

Как жанр пасхальный рассказ един, но это единство многообразия: сохраняя жанровую сущность неизменной, каждый автор мог выразить в пасхальном рассказе свое, задушевное. И каждый проявил в этом жанре свою меру таланта и литературного мастерства.

В 20 веке к пасхальному рассказу советские писатели не обращаются, поэтому этот жанр исчезает.

Светлое Христово Воскресение явилось духовной сердцевиной русской пасхальной словесности. Теперь этот уникальный пласт национальной культуры обретает путь к своему возрождению. Глубоко прав был в своём пророчестве Н.В. Гоголь: “Не умрёт из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что освящено Самим Христом. Разнесётся звонкими струнами поэтов, развозвестится благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее – праздник Светлого Воскресения воспразднуется, как следует, прежде у нас, чем у других народов!”

В отечественной литературе Гоголь наиболее точно выразил не только общечеловеческий, но и национально-русский смысл православной Пасхи, что нашло отражение в русской пасхальной традиции: “Отчего же одному русскому ещё кажется, что праздник этот празднуется как следует в одной его земле? раздаются слова: “Христос воскрес!” – и поцелуй, и всякий раз также торжественно выступает святая полночь, и гулы всезвонных колоколов гудят и гудут по всей земле, точно как бы будят нас! где будят, там и разбудят. Не умирают те обычаи, которым определено быть вечными. Умирают в букве, но оживают в духе есть уже начало братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратание людей было у нас родней даже и кровного братства”

2. ТЕМА ПРИМИРЕНИЯ И ПРОЩЕНИЯ В РАССКАЗЕ Л. АНДРЕЕВА «БАРГАМОТ И ГАРАСЬКА»

В рассказе Леонида Андреева «Баргамот и Гараська» повествуется о двух непримиримых людях – Бергамотове Иване Акиндныче ,городовым полицейским, и Герасиме Андреевиче (Гараське), человек, не имеющим дома, семьи, опустившимся, не работающем.

Баргамот (такое прозвище дали ему жители одной из окраин губернского города Орла, где служил герой) – «высокий, толстый, сильный, громогласный … составлял на полицейском горизонте видную фигуру и давно, конечно, достиг бы известных степеней, если бы душа его, сдавленная толстыми стенами, не была погружена в богатырский сон». Баргамот, выполняя обязанности полицейского, почти ежедневно вынужден был разгонят пьяных и дерущихся обитателей Пушкарской улицы на окраине города Орла. Он не испытывал к этим людям уважения, сочувствия, но только неприязнь и презрение. Поэтому и душа-то его была «сдавлена толстыми стенами», «спала богатырским сном». Можно сказать, что своего рода это самозащита от того, с чем герою приходилось сталкиваться каждый день на улице. Автор обращает внимание на такую деталь, как глаза Баргамота – «маленькие, заплывшие глазки», которые «по дороге теряли всю свою остроту и силу и доходили до места назначения в виде слабых отзвуков и отблесков». «Баргамот обладал непомерной силищей, сила же на Пушкарной улице была все. Населенная сапожниками, пенькотрепальщиками, кустарями-портными и иных свободных профессий представителями, обладая двумя кабаками, воскресеньями и понедельниками, все свои часы досуга Пушкарная посвящала гомерической драке, в которой принимали непосредственное участие жены, растрепанные, простоволосые, растаскивающие мужей, и маленькие ребятишки, с восторгом взиравшие на отвагу тятек. Вся эта буйная волна пьяных пушкарей, как о каменный оплот, разбивалась о непоколебимого Баргамота, забиравшего методически в свои мощные длани пару наиболее отчаянных крикунов и самолично доставлявшего их «за клин». Крикуны покорно вручали свою судьбу в руки Баргамота, протестуя лишь для порядка».

Зато Иван Акиндныч в семье был совсем другим человеком. «Хозяйственный, рачительный, любивший в свободные дни копаться в огороде, … был строг», человек степенный и непьющий, любил жену и своих детей. Особенно сына, которому заранее подготовил мраморное пасхальное яичко, которое он торжественно преподнесёт мальчику, и мечтая об этом, Баргамот чувствовал, «как что-то вроде родительской нежности поднимается со дна его души».

Другой герой – Гараська – полная ему противоположность: скандалист первый на всей окраине, «не человек, а язва», делал все исподтишка, с язвительностью. «И били-то его до полусмерти, и в части впроголодь держали, а все не могли отучить от ругани, самой обидной и злоязычной. Станет под окнами кого-нибудь из наиболее почетных лиц на Пушкарной и начнет костить, без всякой причины, здорово живешь. Приказчики ловят Гараську и бьют, – толпа хохочет, рекомендуя поддать жару. Самого Баргамота Гараська ругал так фантастически реально, что тот, не понимая даже всей соли Гараськиных острот, чувствовал, что он обижен более, чем если бы его выпороли». Неизвестно, откуда он и чем промышляет. Видимо, сирота или брошенный своей матерью ещё с рождения, от людей получил прозвище – Гараська, у него и имени-то никогда не было. У него нет дома и семьи, жил «по огородам, по берегу, под кусточками. Зимой куда-то исчезал, с первым дыханием весны появлялся. Что его привлекало на Пушкарную, где его не бил только ленивый, – было опять-таки тайной бездонной Гараськиной души, но выжить его ничем не могли. Предполагали, и не без основания, что Гараська поворовывает…».

К таким людям Баргамот относился с презрением. И понятно его недовольство, когда он увидел пьяного, еле стоящего на ногах Гараську, особенно в этот святой день. Накануне Светлого праздника Баргамот находился, как обычно, на службе и следил за порядком на площади Пушкарской улицы. Он наблюдал, как «потянулись в церковь и пушкари, чистые, благообразные, в пиджаках и жилетах поверх красных и синих шерстяных рубах, в длинных, с бесконечным количеством сборок сапогах на высоких и острых каблучках. Завтра всему этому великолепию предстояло частью попасть на стойку кабаков, а частью быть разорванным в дружеской схватке за гармонию, но сегодня пушкари сияли. Каждый бережно нес узелок с пасхой и куличами». Так праздник благородно влиял даже на таких грубых людей, как пушкарей. И Баргамот в предчувствии светлого, праздничного мечтал о том, как вернётся домой, «представляя себе стол, накрытый чистой скатертью, куличи, яйца» и как «он не торопясь со всеми похристосуется». «Но благодушие Баргамота было нарушено самым подлым образом». Если бы это произошло в другой обычный день, тот Баргамот отвёл бы Гараську в полицейский участок, а Гараська ругал бы его самыми обидными словами. Но этот день особенный. Поначалу Баргамот воспринял Гараську как обычно – с недовольством, без чуточки сожаления и сочувствия к такому опустившемуся положению человека. Баргамот «чувствовал себя глубоко обиженным: вместо заслуженного отдыха тащись с этим пьянчужкой в участок. Эх! У Баргамота чесались руки, но сознание того, что в такой великий день как будто неудобно пускать их в ход, сдерживало его»

Гараська повёл себя как-то необычно, и это остановило Баргамота. «Вопреки обыкновению, Гараська был настроен чрезвычайно добродушно». «У него, очевидно, была своя мысль…». Впервые Гараська обратился к Баргамоту уважительно и по-благородному, обратившись к нему со словами: «Христос воскреси!» и что-то даставая из кармана своего пальто. Баргамот от неожиданности отпустил воротник, за который держал Гараську, чтобы того довести до участка. Гараська падает, «не успев показать Баргамоту предмета, только что вынутого им из кармана». «Приподнявшись одним туловищем, опираясь на руки, Гараська посмотрел вниз, – потом упал лицом на землю и завыл, как бабы воют по покойнике». Оказывается, Гараська по случаю праздника хотел похристоваться с Баргамотом, но разбивает пасхальное яичко. Постепенно Баргамот, «продолжая недоумевать, начинает чувствовать, что случилось что-то нехорошее». Для Гараськи это было чрезвычайно важно. Что значит похристоваться? Для Гараськи это возможность попросить прощения за обиды, попытаться помириться с Баргамотом. Пасхальное яичко олицетворяло собой начало новой жизни, которое начинается с прощения и примирения. И эту возможность Гараська на смог использовать, поскольку разбивает пасхальное яичко, да и Баргамот поначалу не может его понять, потому что он ведёт себя не так , как обычно.

Но Баргамот понял. «Вот к чему, стало быть, вел Гараська: похристосоваться хотел, по христианскому обычаю, яичком, а он, Баргамот, его в участок пожелал отправить. Может, откуда он это яичко нес, а теперь вон разбил его. И плачет». «… Баргамот, глядя на валявшегося пьянчужку и чувствуя, что жалок ему этот человек, как брат родной, кровно своим же братом обиженный». «Тоже душа живая» — впервые увидел Баргамот в Гараське. Баргамот начинает испытывать сложное чувство стыда и жалости, которое все более начинало угнетало его. Душа Баргамота, спавшая до этого момента крепким богатырским сном, начинал просыпаться. Он приседает на корточки перед Гараськой, он испытывает смущение и одновременно сожаление, сочувствие к нему. Баргамот приглашает Гараську к себе домой на разговение. Он говорит таким голосом, «не оставлявшим ни малейшего сомнения в твердости принятого им решения». И это говорит о том, что Баргамот принял такое решение не спонтанно, не случайно. Баргамот понимает искренность намерений Гараськи.

Уже дома за пасхальным столом герои испытывают смущение. Особенно Гараська. «Вот ошалевший и притихший Гараська сидит за убранным столом. Ему так совестно, что хоть сквозь землю провалиться. Совестно своих отрепий, совестно своих грязных рук, совестно всего себя, оборванного, пьяного, скверного». «Обжигаясь, ест он дьявольски горячие, заплывшие жиром щи, проливает на скатерть …». И «так невыносимо дрожат его заскорузлые пальцы с большими грязными ногтями, которые впервые заметил у себя Гараська». За столом происходит совсем неожиданное. Хозяйка, жена Баргамота, с уважение и почтением обращается к Гараське по имени-отчеству. А из груди Гараськи вырывается не то плач, не то вой, но такой жалобный. Ведь никто и никогда не обращался к нему по имени-отчеству, как к человеку.

Находясь за пасхальным столом в Светлый праздник с людьми, которые к нему относятся с уважение, на равных, у Гараськи, можно сказать, тоже просыпается душа, сдавленная «стенами бездушия». Гараська словно посмотрел на себя со стороны, осознал свою жалкое существование.

Таким образом, герои пасхального рассказа испытывают душевное обновление, «воскресение» своих душ. Это произошло благодаря Светлому Христову празднику. Благодаря ему герои примирились, простили друг друга, почувствовали себя братьями. Встреча Баргамота и Гараськи в день Пасхи изменило отношение героев друг к другу. Баргамот стал душевнее. Гараська посмотрел на себя со стороны, ему стало стыдно. Человеческое отношение к нему помогло ему вспомнить, что он тоже человек. Тема примирения и прощения – главная тема пасхального рассказа Леонида Андреева «Баргамот и Гараська».

Пасхальный рассказ в русской литературе

Пасхальный рассказ, занял особое место в русской литературе. Это объясняется тем, что Пасха — главное православное празднество, тогда как в католической традиции аналогичную роль играет Рождество.

Я рассмотрела несколько статей, разных авторов, посвященных теме «Жанр пасхального рассказа в русской литературе».

Хочется отметить статью «Пасхальный рассказ как жанр русской литературы» Захарова Владимира Николаевича, он считает, что христианство оказало глубокое воздействие на мировую литературу. Во многих произведениях нашли свое художественное воплощение и события Священной истории, и память о них — церковные праздники.

Читать еще:  Праздники после пасхи

В русской литературе возникает особый жанр – пасхальный рассказ. Вот как сформулировал его основные признаки В.Н. Захаров: «Пасхальный рассказ назидателен — он учит добру и Христовой любви; он призван напомнить читателю евангельские истины. Обязательные его признаки: приуроченность времени действия к пасхальному циклу праздников и «душеспасительное» содержание».

В «Жемчужном ожерелье» Н. С. Лескова в форме литературного спора обозначены «архетипичные» черты жанра святочного рассказа: «От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера — от Рождества до Крещения, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка, и наконец — чтобы он оканчивался непременно весело». В XIX в. термины «рождественский» и «святочный» употреблялись как синонимы, хотя рождественский рассказ литературно-письменного (западноевропейского) происхождения, а святочный рассказ наследник устного фольклорного жанра былички.

Иван Андреевич Есаулов в своей статье «Пасхальность в русской словесности» рассказывает о принципиальных различиях восточного и западного культурных миров, о разнице в мировоззрении католиков и православных, основанной на преимущественном акценте на Рождество или Пасху в католическом и православном вероучении.

Христоцентризм является важнейшим атрибутом христианской культуры как таковой. Годовой литургический цикл ориентирован как раз на события жизни Христа. Основными из них являются Его Рождение и Воскресение. Поэтому важнейшими событиями литургического цикла являются празднование Рождества и Пасхи. Если в западной традиции можно усмотреть акцент на Рождество (и, соответственно, говорить о рождественском архетипе), то в традиции Восточной Церкви празднование Воскресения остается главным праздником не только в конфессиональном, но и в общекультурном плане, что позволяет высказать гипотезу о наличии особого пасхального архетипа и его особой значимости для русской культуры.

В западном варианте христианской культуры акцентируется не смерть и последующее Воскресение Христа, а сам Его приход в мир, рождение Христа, дающее надежду на преображение и здешнего земного мира. Рождество, в отличие от Пасхи, не связано непосредственно с неотменимой на земле смертью. Рождение существенно отличается от Воскресения. Приход Христа в мир позволяет надеяться на его обновление и просвещение. Однако в сфере культуры можно говорить об акцентировании земных надежд и упований, разумеется, освещаемых приходом в мир Христа; тогда как пасхальное спасение прямо указывает на небесное воздаяние. Наконец, та и другая традиции исходят из признания Богочеловеческой природы Христа, но западной ветви христианства, по-видимому, все-таки ближе земная сторона этой природы (то, что Спаситель — Сын человеческий), православию же ближе Его Божественная сущность. Каждый из инвариантов не существует в качестве единственного культурообразующего фактора, но является доминантным, сосуществуя с субдоминантным фоном. Именно поэтому мне хотелось бы настаивать на акцентировании тех или иных моментов, а не на их наличии или отсутствии в христианской цивилизации.

Выделенные архетипы, будучи явлением культурного бессознательного, сохраняют свои «ядра», но при этом способны видоизменяться. Так, жизнетворчество как романтиков, так и символистов понимается в этом контексте как проявление рождественского архетипа. Оно же является средним звеном между собственно религиозным Преображением и позднейшим жизнестроительством.

Как пасхальная культурная установка, так и рождественская могут быть «чреваты» своими собственными метаморфозами и псевдоморфозами, которые можно объяснить общим процессом секуляризации культуры. Так, жертвенность во имя Христа может утерять собственно христианский смысл и быть использована в совершенно иных целях. Равно как и рождественское преображение мира, если вымывается тот же христианский его компонент, превращается в насильственную переделку как мира, так и самого человека .

В тексте и подтексте русской литературы XIX века и более ранних веков доминирует пасхальный архетип — причем, даже у тех авторов, которые вовсе не были замечены в «излишней» религиозности.

В литературе существовала традиция обращения к евангельским текстам для создания произведений календарной литературы, уходящих корнями в образность и семантику христианских праздников. Исследователи выделяют жанр рождественского, или святочного рассказа, посвященные Рождеству и Святкам (послерождественским праздничным дням), а также пасхальный рассказ, связанный со Страстной неделей и Пасхой.
Пасхальный рассказ, возникший несколько позже своих собратьев, занял особое место в русской литературе . Одним из первых провозвестников этого жанра был А. С. Хомяков, который, как установил это В. А. Кошелев, в 1844 году перевел на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса и издал анонимно под новым характерным заглавием «Светлое Христово Воскресенье. Повесть для детей», перевод имел успех и был дважды переиздан в журналах в следующем году.

В английской литературе «Рождественская песнь в прозе» Диккенса дала жанр «рождественского рассказа». В русской литературе «Рождественская песнь в прозе» создала некоторые жанровые затруднения переводчиков: первый перевод вышел в журнале «Репертуар и Пантеон» и назывался «Святочные видения» — неизвестный русской литературе жанр был отнесен к «святочным рассказам»; Хомяков вышел из затруднения иначе — он создал новый в русской литературе жанр пасхальной повести.

Сохранив многое от оригинала, Хомяков сделал английскую «Рождественскую песнь в прозе» русской: перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, подробно разработал русский «колорит», но главное — заменил Рождество Пасхой, что изменило смысл повести. Как отмечает В. А. Кошелев, «Пасха, праздник искупления, предрасположена к морали гораздо больше, чем Рождество». Пасхальное время, говоря словами переложения Хомякова, «связано со всем, что есть святого в нашей вере. Это одно время в круглом году, когда каждый готов открыть другому всю свою душу, когда недруги готовы снова подать друг другу руку и забыть все прошедшее и когда все люди, высшие и низшие, равно чувствуют себя братьями в одном общем светлом торжестве!»; когда «нет той христианской души на земле, которая бы не радовалась и не приветствовала своего воскресшего Спасителя». После чудесного перерождения скряга Петр Скруг замечает, «что его душа теперь несла в себе светлую радушную улыбку и кроткое любящее чувство ко всему, что только дышит и движется на великом Божьем мире». Пасхальный рассказ восходит к рождественскому, перенимает его сентиментальную нравоучительность и озабоченность соблюдением христианских норм человеком и обществом, но не воспринимает черт святочного рассказа, повествующего о чудесных историях с участием нечистой силы, испытывающей героя. Пасхальный рассказ замещает карнавальную обрядовость святочного и снежно-ёлочный колорит рождественского картиной весенне-летнего воскресения природы и символикой Пасхи: куличами, крашением яиц, христосыванием.
Атмосфера религиозного действа передается в нем всем комплексом праздников, связанных с Пасхой, от завершающегося Страстной неделей Великого поста до исчисляющихся от Светлого Воскресения праздников Вознесения (на 40-ой день) и Троицы (на 50-ый). Эта череда отражает ход последних событий земной жизни Христа, его воскресения и явлений ученикам, описанных в четырех Евангелиях. Третьим отражением этой последовательности частично становится идейный сюжет пасхального рассказа: духовное воскресение человека, переживающего момент, символическим аналогом которого выступает тот или иной евангельский эпизод. Герой, погруженный в пасхальную обстановку, проходит через страдание и сострадание, разочарование и благовейное ожидание чуда, наконец, перелом к благому духовному перерождению. Сложился своеобразный канон, закрепивший внутренние и внешние особенности жанра.

С пасхой связано множество традиций: обряды Великого поста (Четыре-десятница), лестница Великого поста; обряды Вербной недели; Страстная Седмица; праздничная пасхальная служба; традиции пасхального воскресенья; обряды пасхальной недели и связанные с послепасхальными днями (Духов день, Радуница, Красная горка, Троица).

Пасха получала разное художественное значение в русской литературе. Поэты чаще всего писали и рассуждали о последних событиях земной жизни Христа, обращались к темам и образам четырех Евангелий. Существует огромная, во многом пока не собранная поэтическая антология пасхальных стихотворений, в создании которой участвовали почти все русские поэты.

Часто Пасха была условной весенней датой: без указания на конкретный год переходящий праздник не мог быть точной датой. Иногда это примета православного быта русского человека, его образа жизни. Однако духовная природа этого великого христианского праздника такова, что уже само обращение к нему писателей в своем творчестве зачастую увлекало их на решение таких задач, которые были бы достойны этого праздника. И условной дате, и описанию праздника придавалось иное более серьезное и глубокое, подчас символическое значение.

Пасха дала русской литературе больше чем образы, мотивы, сюжеты, эпизоды — она дала жанр пасхального рассказа.

Судя по всему, жанр возник спонтанно — и у него было много начал. Пасхальный рассказ был неизбежен в русской литературе.

Пасхальный рассказ связан с праздниками всего Пасхального цикла от Великого поста до Троицы и Духова дня, а это прежде всего — назову главные — Великий пост, Страстная и Святая недели, Пасха, Вознесение, Троица, Духов день. Пасхальный рассказ назидателен — он учит добру и Христовой любви; он призван напомнить читателю евангельские истины. Его сюжеты — «духовное проникновение», «нравственное перерождение человека», прощение во имя спасения души, воскрешение «мертвых душ», «восстановление» человека. Два из трех названных признаков обязательны: приуроченность времени действия к Пасхальному циклу праздников и «душеспасительное» содержание. Иначе без этих ограничений если не все, то многое в русской литературе окажется пасхальным. Оба жанровых критерия важны не сами по себе, а в их взаимосвязи. Немало рассказов, приуроченных к Пасхе, не являются пасхальными именно по своему содержанию.

Замена Рождества на Пасху преобразила жанр: английская «A Christinas carol in prose» стала русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», в которой герои живут не только в Петербурге и в России, но и в православном мире русской жизни: радостно празднуют Пасху, красят яйца, разговляются пасхальным куличом, христуются — а те, кому только сейчас открывается истинный духовный смыл праздника, уже не могут не жить по-христиански.

С 80-х годов XIX пасхальный рассказ стал массовым жанром газетно-журнальной беллетристики. Редакторы заказывали для пасхальных номеров своих изданий стихи и рассказы — авторы в меру своих возможностей и способностей откликались на эти просьбы. На это откликнулся один из писателей второго ряда А.Севастьянов, который создавал образцы календарной литературе. Сегодня мы рассмотрим один из пасхальных рассказов Севастьянова «Враги».

В рассказе «Враги» Севастьянов напомнил читателю о Христе, о смысле истории и смысле жизни человека. В них ясно выражены общие для пасхального рассказа умиление и упование на народную веру, и русское Православие. В сюжетной композиции «Враги» отчетливо видны контуры типичного для пасхальной литературы сюжета «преображения».

Рассказ открывает тему взаимоотношений внутреннего мира человека с окружающим. Человеческая натура показана с необычной стороны. Силантий Кузьмич, являющийся главным героем этого рассказа, от чувства раскаяния приходит к гармонии и пониманию высшего смысла жизни. Этой идее подчинена композиция рассказа.

Действия рассказа происходят в канун Пасхи. В это время душа человека должна очиститься от зла.

Центральное место в рассказе занимает сцена, когда Силантий Кузьмич в первый раз в течение своей жизни горячо и искренно раскаялся во всех своих грехах и пожалел о том, что нечестно поступил с Панфутом Назаровым. Панфут задолжал денег Силантию, так этот мужик за долг забрал последнюю корову, семена овса и гречихи. В конце концов, он его разорил. И остался Панфут со своей семьёй без ничего.

В рассказе царит атмосфера религиозного действа. Присутствует символика Пасхи: куличами, христосование, раздача крашеных яиц.

Одной из значимой символикой является в рассказе церковь, где люди усердно молились, истово творя крестное знамение и тихо – тихо подпевали с детства заученные праздничные молитвы.

Войдя в церковь, Силантий Кузьмич начинает ценить свою жизнь. Он боится, что этот день станет для него последним. Герой, погружённый в пасхальную обстановку, проходит через страдания, он чувствует и признаёт свою вину и раскаивается. Он разочаровывается в себе и находится в ожидании чуда, чуда которое его может спасти, чуда, когда он сможет искупить свою вину. После раскаяния, мы видим духовное воскресение Силантия. Дойдя до истины, герой приобретает хорошее настроение, в его душе слились гамма чувств.

Прежде всего, Севастьянов в своем рассказе отказался от чудесного и сверхъестественного.

Таким образом, мы можем сказать, что небольшой по объему рассказ, вместил содержание, по глубине вполне сопоставимое с самыми емкими философскими сочинениями. В рассказе мы видим духовное проникновение, нравственное перерождение человека, воскрешение человека к духовной жизни, изменение человека к лучшему. Своеобразие рассказа в значительной мере определяется мировоззренческой позицией его автора, которая может быть названа позицией не христианского художника, а уравновешенного гуманиста.

Список использованной литературы

Есаулов И.А. Пасхальность русской словесности. – М., 2004.

Захаров В. Н. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы // Евангельский текст в русской литературе XVIII-ХХ веков. Петрозаводск, 1994.

Кошелев В.А. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы // Евангельский текст в русской литературе XVIII-ХХ веков. Петрозаводск, 1994.

Пасха в русской литературе

Дмитрий Володихин о русской литературе от Гоголя до Набокова

Пасха как почва

В наши дни трудно представить, до какой степени вся культура дореволюционной России была пронизана христианством. Притом не столько даже каким-то высоколобым христианством тонких богословских истин, сколько бытовым нервом православной веры. Даже те, кто перешел в стан отчаянных атеистов, буйных сектантов или каких-нибудь, прости, Господи, темных эзотериков, — и они отнюдь не могли расстаться с христианскою культурой до конца. Спорили с православием, дерзили, усмехались, видя простое крестное знамение, а культурный ритм, заданный всему русскому обществу «середой и пятницей», перебороть в себе не могли.

Так и литература наша, бывало, наскакивала на христианство, пыталась уйти от него, но не умела без него обойтись — как трава без почвы.

Почва же — вон она, за окном. Утренняя молитва с вечерней, да череда постов и христианских празднеств. А в центре всего, всё выстраивая в лад, всему придавая смысл, стояло Воскресение Христово и, стало быть, праздник Пасхи.

До революции…

Так, для знаменитого философа и публициста Константина Николаевича Леонтьева Пасха являлась святыней, хорошо знакомой с детства, забытой в юности и опять открытой в зрелом возрасте. Побывав на Афоне, Леонтьев оставил воспоминания о Великом посте: «Пасха на Афонской горе». Он с ужасом и благоговением наблюдал, как иноки погружаются на самое дно великопостных переживаний:
«Греки при начале Великого поста нередко приветствуют друг друга так: “Желаю тебе благополучно переплыть Четыредесятницы великое море”.
Истинно великое море! Море голода и уныния, море усталости и насильственной молитвы, от которой, однако, сама совесть, сама личная воля не позволит отказаться без крайнего изнеможения! И сколько невидимых “камней” духовного преткновения! Над церковью в Руссике есть хоры; за хорами этими две небольших кельи; в кельях этих нет ничего, кроме аналоя с крестом и Евангелием и одного кресла для отдыха духовнику. Кельи эти дверями выходят в коридор, а на хоры окнами, заклеенными тонкой и темной материей, сквозь которую слышно все богослужение бесконечного, истинно всенощного бдения (оно продолжается иногда 13–14 часов!). Посмотрите, как теснятся в коридоре у дверей этих келий скорбящие монахи всех возрастов и всяких степеней духовного опыта! Они ждут не дождутся очереди излить души свои перед старцами!

Они пришли сюда признаваться в самых тонких “искушениях”, открывать самые затаенные “помыслы”; или выразить свое отчаяние, если телесный подвиг поста тому или другому из них не по силам; быть может, даже сознаться в минутном раскаянии, что стал монахом, в преходящем, но мучительном порицании монашества и сурового устава святогорских киновий. Или еще в худшем — в гневе и ропоте на самого этого старца за его требования. Именно на это-то и ответят им с любовью великого опыта, и посмеются немного, и расскажут что-нибудь подобное или из своей прошлой жизни, или из преданий».

Читать еще:  Что нужно делать перед пасхой

Но вот близится к концу плавание по «великому и бурному морю» таинственной борьбы духа с бессильной и «многострастной» плотью. Приходит Великая неделя, самая тяжелая…
Зато как меняется всё, когда заканчивается пост!
«Настает последний вечер. Все безмолвно, монашеские кельи заперты; длинные коридоры тихи; храмы пусты; лес, гора и берег моря — все безлюдно… И вот в самую полночь — громкий удар молотом в доску. За ним другой, чаще, чаще! Внезапно вслед за тем раздается торжественный и сильный звон колоколов. Все оживает мгновенно. Двери скрипят и стучат, слышны голоса, огни мелькают всюду. Сияют перед нами отпертые храмы сотнями свечей.
Все пробуждается радостно и бодро. У самого усталого является непонятная сила возбуждения!
Конец “великому морю” телесного истязания и нестерпимой в иные дни душевной борьбы, уныния и туги!
Мы у берега — у берега веселого, цветущего! Мы отдохнем теперь. Мы достойны отдыха!
“Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…”»

Для Николая Васильевича Гоголя «Светлое Воскресение» являлось предметом самых трепетных упований. Он презирал собственное время, столь далеко ушедшее от христианского идеала. Ему казалось, что Европа для чистого, сильного религиозного чувства уже умерла. Для любви и веры всё сделалось «глухо», всё — «могила». Но Россия, полагал он, еще может оторваться от злобы и своекорыстия, сделавшихся нормой века сего.

«В русском человеке — пишет Гоголь, — есть особенное участие к празднику Светлого Воскресения. Он это чувствует живей, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней — те же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь, то же будничное выраженье на лицах, он чувствует грусть и обращается невольно к России… Ему вдруг представится — эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как всю землю сливает в один гул, это восклицанье “Христос воскрес!”, которое заменяет в этот день все другие приветствия, этот поцелуй, который только раздается у нас, — и он готов почти воскликнуть: “Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!” Разумеется, все это мечта; она исчезает вдруг, как только он перенесется на самом деле в Россию или даже только припомнит, что день этот есть день какой-то полусонной беготни и суеты, пустых визитов…; что честолюбие кипит у нас в этот день еще больше, чем во все другие, и говорят не о воскресении Христа, но о том, кому какая награда выйдет…»

Однако сама эта мечта — праздновать Воскресение Христа так, как и следует его праздновать, т. е. с истинной, нелицемерной любовью обнимая ближнего, сопереживая ему, творя ему добро, всё же многого стоила. Из нее может еще, думал Гоголь, возродиться дух христианства в России. В других местах ее более нет, она уже не стучится в умы людей, там сделалось холодно.
Поэтому Николай Васильевич выражал самую искреннюю надежду: «Не умрет из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что освящено самим Христом. Разнесется звонкими струнами поэтов, развозвестится благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее — и праздник Светлого Воскресения воспразднуется как следует прежде у нас, чем у других народов!»

Антон Павлович Чехов в рассказе «Архиерей» нарисовал фигуру печальную и трагическую. Провинциальный владыка, выбившийся из низов духовенства, почувствовал, что болен и, кажется, смерть подкрадывается к нему. Как раз наступает Великая неделя. День ото дня душа его попеременно испытывает то восторг, то тягу к глубочайшему раскаянью в грехах.

На одном из богослужений эта боль, столь созвучная духу последних дней перед Пасхой, прорывается: «Вечером монахи пели стройно, вдохновенно, служил молодой иеромонах с черной бородой; и преосвященный, слушая про жениха, грядущего в полунощи, и про чертог украшенный, чувствовал не раскаяние в грехах, не скорбь, а душевный покой, тишину и уносился мыслями в далекое прошлое, в детство и юность, когда также пели про жениха и про чертог, и теперь это прошлое представлялось живым, прекрасным, радостным, каким, вероятно, никогда и не было. И, быть может, на том свете, в той жизни мы будем вспоминать о далеком прошлом, о нашей здешней жизни с таким же чувством. Кто знает! Преосвященный сидел в алтаре, было тут темно. Слезы текли по лицу. Он думал о том, что вот он достиг всего, что было доступно человеку в его положении, он веровал, но всё же не всё было ясно, чего-то еще недоставало, не хотелось умирать; и всё еще казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем смутно мечталось когда-то…»
И лишь постепенно, тяжело пришел человек, облеченный высокой духовной властью, к пониманию двух простых вещей: его земной срок вышел; пора уходить, и душе потребно покаяние.

…и после нее

Вот грянула революция. Огромный мир, коему Пасха служила сердцем, умер, захлебнувшись кровью.
Полтора десятилетия Пасха, изуродованная и поставленная под запрет, превращалась из центра вселенной в полуподпольное празднество немногих людей. Как будто яркая звезда гасла!
И здесь, в России, она почти погасла, малости не хватило…
Трудно было потом, через полстолетия, ставить на ноги то, в чем жизнь едва теплилась. Но было б еще труднее, кабы наша литература не сохранила драгоценного воспоминания о том, как много это для России — Пасха!
Русские писатели, оказавшиеся в эмиграции, по-разному хранили его.
Так, Владимир Владимирович Набоков передал читателям своего рассказа «Пасхальный дождь» ощущение пронзительной утраты, о которой нельзя забыть, но и говорить вслух не следует — как о святыне, опошляемой простою бытовой болтовней.
К семье эмигрантов Платоновых является швейцарка Жозефина, когда-то воспитывавшая детей в Петербурге и проникшаяся величием русской Пасхи, да и русского мира в целом. Она дарит им нелепо расписанные яйца, пытается завести разговор, но всё выходит криво и нелепо:
« — Да, в этот момент в России нет Пасхи… Это бедная Россия. О, я помню, как целовались на улицах. И моя маленькая Элен была в этот день как ангел… О, я по целым ночам плачу, когда думаю о вашей прекрасной родине…
Платоновым было всегда неприятно от этих разговоров. Как разорившиеся богачи скрывают нищету свою, становятся еще горделивее, неприступнее, так и они никогда не толковали с посторонними о потерянной родине, и потому Жозефина считала втайне, что они России не любят вовсе. Обычно, когда она приходила к ним, ей казалось, что вот начнет она говорить со слезами на глазах об этой прекрасной России, и вдруг Платоновы расплачутся и станут тоже вспоминать, рассказывать, и будут они так сидеть втроем всю ночь, вспоминая и плача, и пожимая друг другу руки.
А на самом деле этого не случалось никогда… Платонов вежливо и безучастно кивал бородкой, — а жена его все норовила расспросить, где подешевле можно достать чаю, мыла…. Платонов принялся вновь набивать папиросы; жена его ровно раскладывала их в картонной коробке. Оба они рассчитывали прилечь до того, как пойти к заутрене — в греческую церковь за углом… Хотелось молчать, думать о своем, говорить одними взглядами, особыми, словно рассеянными улыбками, о сыне, убитом в Крыму, о пасхальных мелочах, о домовой церкви на Почтамтской, а тут эта болтливая сентиментальная старуха с тревожными темно-серыми глазами, пришла, вздыхает, и так будет сидеть до того времени, пока они сами не выйдут из дому… Жозефина замолкла: жадно мечтала о том, что, быть может, ее пригласят тоже пойти в церковь, а после — разговляться. Знала, что накануне Платоновы пекли куличи, и хотя есть она, конечно, не могла, слишком знобило, — но все равно, — было бы хорошо, тепло, празднично.
Платонов скрипнул зубами, сдерживая зевок, и украдкой взглянул себе на кисть, на циферблат под решеточкой. Жозефина поняла, что ее не позовут…»
Был бы цел русский мир с Пасхою в сердцевине, так отчего ж не предаться милой болтовне с глуповатой швейцаркой? Отчего же не дать ей кулича?
Вот только мир этот мертв, и оттого черно перед глазами. Душа не пускает чужака к той горсти света, которая еще дает силу жить…

Иначе переживал утрату русской Пасхи Иван Сергеевич Шмелев. Если Набоков судорожно оберегал воспоминания о той самой, исчезнувшей при большевиках Пасхе, то Шмелев ничего не берег, напротив, он щедро разбрасывал сокровища из кладовой своей памяти. Он торопился рассказать как можно больше. Он хотел поделиться тем, что знал и видел еще маленьким мальчиком, и, отдавая, вновь пережить давнее счастье.

В его романе «Лето Господне» главный герой, малыш, жадно вдыхает и святость, и радость каждого православного праздника. Вот Страстная неделя, до Пасхи остались считанные дни: «Я несу от Евангелий страстную свечку, — сообщает о себе главный герой, — смотрю на мерцающий огонек: он святой. Тихая ночь, но я очень боюсь: погаснет! Донесу — доживу до будущего года. Старая кухарка рада, что я донес. Она вымывает руки, берет святой огонек, зажигает свою лампадку, и мы идем выжигать кресты. Выжигаем над дверью кухни, потом на погребице, в коровнике…
— Он теперь никак при хресте не может. Спаси Христос… — крестясь, говорит она и крестит корову свечкой. — Христос с тобой, матушка, не бойся… лежи себе.
Корова смотрит задумчиво и жует.
Ходит и Горкин с нами. Берет у кухарки свечку и выжигает крестик над изголовьем в своей каморке. Много там крестиков, с прежних еще годов.
Кажется мне, что на нашем дворе Христос. И в коровнике, и в конюшнях, и на погребице, и везде. В черном крестике от моей свечки — пришел Христос. И все — для Него, что делаем. Двор чисто выметен, и все уголки подчищены, и под навесом даже, где был навоз. Необыкновенные эти дни — страстные, Христовы дни. Мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями — и ничего, потому что везде Христос…
Ночь. Смотрю на образ, и все во мне связывается с Христом: иллюминация, свечки, вертящиеся яички, молитвы, Ганька, старичок Горкин, который, пожалуй, умрет скоро… Но он воскреснет! И я когда-то умру, и все. И потом встретимся все… и Васька, который умер зимой от скарлатины, и сапожник Зола, певший с мальчишками про волхвов, — все мы встретимся там».
А вот наступает сам праздник Воскресения Господня. Еще чуть-чуть, еще капельку, и начнется радостный пасхальный звон, полетят в небо огненные потехи, любимые взрослыми и детворой.
«Большие» переговариваются меж собой, готовясь:
«— Митя! Как в большой ударишь разов пяток, сейчас на красный-согласный переходи, с перезвону на трезвон, без задержки… верти и верти во все! Опосля сам залезу. По-нашему, по-ростовски! Ну, дай, Господи…
У него дрожит голос. Мы стоим с зажигальником у нитки. С паперти подают — идет! Уже слышно — …Ангели по-ют на небеси-и.
— В-вали-и. — вскрикивает Горкин, — и четыре ракеты враз с шипеньем рванулись в небо и рассыпались щелканьем на семицветные яблочки. Полыхнули “смолянки”, и огненный змей запрыгал во всех концах, роняя пылающие хлопья.
— Кумпол-то, кумпол-то. — дергает меня Горкин. Огненный змей взметнулся, разорвался на много змей, взлетел по куполу до креста… и там растаял. В черном небе алым Крестом воздвиглось! Сияют кресты на крыльях, у карнизов. На белой церкви светятся мягко, как молочком, матово-белые кубастики, розовые кресты меж ними, зеленые и голубые звезды. Сияет — “XВ”. На пасочной палатке тоже пунцовый крестик. Вспыхивают бенгальские огни, бросают на стены тени — кресты, хоругви, шапку архиерея, его трикирий. И все накрыло великим гулом, чудесным звоном из серебра и меди.
Хрис-тос воскре-се из ме-ртвых…
— Ну, Христос воскресе… — нагибается ко мне радостный, милый Горкин.
Трижды целует и ведет к нашим в церковь. Священно пахнет горячим воском и можжевельником.
…сме-ртию смерть… по-пра-ав.
Звон в рассвете, неумолкаемый. В солнце и звоне утро. Пасха, красная…»
Сколько тут радости! Сколько тут света!
А ведь писано таким же обездоленным, остро переживающим смерть прежнего мира человеком, что и Набоков…
От этой-то радости, видно, и зажглась свечечка в темную пору, и прошла непогашенной через полвека, а уж потом опять начала от нее разгораться большая лампада русской Пасхи. Ну, дай Бог, теперь свет этот уже не померкнет.

Рисунки Карины Кино

Текст опубликован в спецвыпуске “Фомы” “Пасха в Москве”.

Пасхальный рассказ как жанр русской литературы

Эти сомнения и отпадение писателя от Церкви нашли свое выражение в концепции ряда его произведений. Например, в романе «Воскресение» постыдный грех с Катюшей Масловой Нехлюдов совершил именно на Пасху — праздник не остановил его и не просветлил его душу. Евгений Иртенев женился на Красную горку и «начинает новую жизнь», но позже через два года в Троицу он почувствовал, как «вдруг страстная похоть обожгла его, как рукой хватила за сердце», сделав жизнь невыносимой мукой (повесть «Дьявол»). Монашеское служение не уберегло отца Сергия от падения в праздник Преполовения (повесть «Отец Сергий»).

В то же время и название, и сюжет романа «Воскресение» безусловно пасхальны. «Знание веры», которое Толстой искал и обрел от мужика, проявилось во многих его произведениях (в том числе и в рассказе «После бала»), и это было выражением дорогого ему народного христианского взгляда на мир, Россию, человека. Став внецерковным человеком, Л. Толстой остался все же христианином.

Замечательны пасхальные эпизоды в удивительной книге И. Шмелева «Лето Господне», в гениальном поэтическом цикле романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» («Чудо», «Дурные дни», две «Магдалины», «Гефсиманский сад»).

Пасха дала русской литературе больше чем образы, мотивы, сюжеты, эпизоды — она дала жанр пасхального рассказа.

Судя по всему, жанр возник спонтанно — и у него было много начал. Пасхальный рассказ был неизбежен в русской литературе.

Одним из первых провозвестников этого жанра был А. С. Хомяков, который, как установил это В. А. Кошелев, в 1844 году перевел на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса и издал анонимно под новым характерным заглавием «Светлое Христово Воскресенье. Повесть для детей», перевод имел успех и был дважды переиздан в журналах в следующем году .

В английской литературе «Рождественская песнь в прозе» Диккенса дала жанр «рождественского рассказа» . В русской литературе «Рождественская песнь в прозе» создала некоторые жанровые затруднения переводчиков: первый перевод вышел в журнале «Репертуар и Пантеон» и назывался «Святочные видения» — неизвестный русской литературе жанр был отнесен к «святочным рассказам»; Хомяков вышел из затруднения иначе — он создал новый в русской литературе жанр пасхальной повести.

Читать еще:  Пасха православный праздник

Сохранив многое от оригинала, Хомяков сделал английскую «Рождественскую песнь в прозе» русской: перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, подробно разработал русский «колорит», но главное — заменил Рождество Пасхой, что изменило смысл повести. Как отмечает В. А. Кошелев, «Пасха, праздник искупления, предрасположена к морали гораздо больше, чем Рождество». Пасхальное время, говоря словами переложения Хомякова, «связано со всем, что есть святого в нашей вере. Это одно время в круглом году, когда каждый готов открыть другому всю свою душу, когда недруги готовы снова подать друг другу руку и забыть все прошедшее и когда все люди, высшие и низшие, равно чувствуют себя братьями в одном общем светлом торжестве!» ; когда «нет той христианской души на земле, которая бы не радовалась и не приветствовала своего воскресшего Спасителя». После чудесного перерождения скряга Петр Скруг замечает, «что его душа теперь несла в себе светлую радушную улыбку и кроткое любящее чувство ко всему, что только дышит и движется на великом Божьем мире».

Замена Рождества на Пасху преобразила жанр: английская «A Christinas carol in prose» стала русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», в которой герои живут не только в Петербурге и в России, но и в православном мире русской жизни: радостно празднуют Пасху, красят яйца, разговляются пасхальным куличом, христуются — а те, кому только сейчас открывается истинный духовный смыл праздника, уже не могут не жить по-христиански.

Провозвестником жанра пасхального рассказа был и Достоевский, у которого этот жанр возник в пасхальных эпизодах его романов. Впервые он представлен рассказом Нелли в «Униженных и оскорбленных», затем первым сном Раскольникова об избиении и убиении «лошадки», эпизодом предсмертного сна Свидригайлова о девочке-самоубийце, рассказом Макара Долгорукого о купце Скотобойникове, «Мужиком Мареем» из «Дневника писателя», рассказами из «Жития старца Зосимы» в «Братьях Карамазовых» . Некоторые из названных выше эпизодов являются самостоятельными проявлениями жанра.

Нелли в «Униженных и оскорбленных» рассказывает историю вражды и гибели непримиримых в ссоре ее родных накануне Пасхи, укоряя другого непримиримого в своих обидах старика Ихменева словами: «Послезавтра Христос воскрес, все целуются и обнимаются, все мирятся, все вины прощаются. Я ведь знаю. Только вы один, вы. у! жестокий! Подите прочь!». В романе этот эпизод представлен в форме диалога. Позже, в 1879 году, Достоевский извлек его и переделал в рассказ для чтения на литературном вечере. Для этого он перевел диалог в монолог, и эпизод в романе предстал во время чтения самостоятельным жанром, в данном случае пасхальным рассказом.

Эволюция пасхального рассказа в русской литературе

Особенности пасхального рассказа как самостоятельного жанра журнальной беллетристики. Исследование эволюции жанра с XIX по XXI века, его специфика. Использование образов очищающего огня, грешника и праведника. Роль торжественного пафоса и просторечия.

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

Эволюция пасхального рассказа в русской литературе

Сазина Дарья Александровна

пасхальный грешник пафос

Пермский государственный национальный исследовательский университет, 614990, Россия, г. Пермь, ул. Генкеля, 7

ѕ рассмотреть жанровые особенности пасхального рассказа;

ѕ проследить эволюцию жанра с XIX по XXI вв. и выявить специфику развития.

Методы: исследование построено на сочетании культурно-исторического, структурно-описательного методов и метода структурализма, которые, работая в комплексе, позволяют произвести как структурный анализ текстов, так и анализ в контексте литературного процесса, эпохи.

Пасха, будучи главным православным праздником, оказала большое влияние на русскую культуру в целом, и на русскую литературу — в частности. Николай Васильевич Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» определяет значение праздника через его укорененность в русской ментальности, указывая, что сознание всякого русского человека, прежде всего, построено на учении Христа: « Не умрет из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что освящено самим Христом. Есть много в коренной природе нашей, близкого закону Христа, — доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, Знаю я твердо, что не один человек в России, хотя я его и не знаю, твердо верит тому и говорит: «У нас прежде, чем во всякой другой земле, воспразднуется Святое Воскресение Христово!» Гоголь Н.В. Собр. Соч. в 7 т. Т. 6. Выбранные места из переписки с друзьями. М. 1967, с.

Художественное значение главного церковного праздника определяется возникновением самостоятельного жанра в русской литературе — пасхального рассказа. Предпосылкой к появлению особого жанра календарно-праздничной литературы стал выполненный А.С. Хомяковым перевод «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса в 1844 году. Изменив название текста на «Светлое Христово Воскресенье. Повесть для детей», автор адаптировал повесть, перенеся действие в Россию и заменив праздник Рождества Христова Пасхой. Кроме того, на формирование жанра так же оказали влияние этнографические труды, в которых описание Пасхи, пасхальных обрядов занимало значительную часть.

Дальнейшее формирование жанровых особенностей пасхального рассказа протекало вплоть до начала XX века. Но уже к концу XIX века сформировался первоначальный комплекс жанровых особенностей. Во-первых, основной отличительной чертой пасхального текста стал праздничный хронотоп (приуроченность к пасхальным праздникам от Великого поста до Троицы), во-вторых, документальность, которая воплощается в детальном описании праздничных ритуалов и обычаев, в наличии определенных деталей и символов (колокольного звона, священного огня и воды, подарков, вербы, креста и т.д.). В сюжете пасхального рассказа всегда присутствует тема духовного очищения, духовного перерождения героя, которая восходит к христианским заповедям и сакральному значению праздника, в речи героя и автора прослеживается пафосность. В системе образов можно выявить два основных: это образ «праведника» и образ «грешника», вокруг которых, по обыкновению, и строится сюжет. Стоит отметить, что многие пасхальные тексты обладают притчеобразностью, элементами поучения.

К 80-ым годам XIX века пасхальный рассказ был признан как самостоятельный жанр журнальной беллетристики. Все чаще стали обращаться к нему и крупные писатели, в том числе, Ф. Достоевский, Н. Салтыков-Щедрин, Н. Лесков, М. Л. Толстой и др. В конце XIX — начале ХХ века текст пасхального рассказа был модифицирован под влиянием антирелигиозных настроений общества, облачен в юмористическую форму: «Писатели создают юмористические тексты, где, используя приемы комического (комизм положений, фарс, пародию, градацию), показывают опошление праздничных ритуалов в обывательском быту, утрату высокого смысла Светлого Воскресения». Козина Т.Н. Пасхальный рассказ в русской словесности// Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2010, №6, с.378

По понятным причинам жанр пасхального рассказа не использовался в советской литературе, но, тем не менее, сохранился в литературе русского зарубежья. В 60-ых годах XX века, А. И. Солженицын, впервые за несколько десятилетий, обращается к пасхальному рассказу, продолжая русскую литературную традицию.

В современной русской прозе обнаруживается возрождение жанра пасхального рассказа. В 2002 году опубликован рассказ Б. П. Екимова «Пасхальный рассказ со взрывом», в 2007 рассказ Н. А. Горловой «Пасха», а еще через год в печать вышел рассказ «Кукуша» М. А. Кучерской. Принадлежность данных текстов к жанру именно пасхального рассказа, в первую очередь, определяется праздничным хронотопом: в «Кукуше» и «Пасхальном рассказе со взрывом» повествование разворачивается накануне Пасхи, а в рассказе Н. А. Горловой непосредственно в сам праздник. В представленных текстах сюжетообразующей так же остается тема духовного преображения и очищения, но уже появляется вариативность в достижении героем перерождения души. Например, в рассказе «Пасха» героиня ясно чувствует стремление к совершенствованию своей души: «…и мне странно захотелось чего-то, что изменило бы всю мою жизнь, быстро и страшно, захотелось умереть и воскреснуть, остаться собой — и измениться, найти в себе что-то, что будет — я, и больше, чем я, и не отнимется», но, тем не менее, на следующий день уже забывает это чувство. Поднимаются авторами социальные проблемы современности, например, наркомания или алкоголизм, благодаря чему в тексте возникает острая социальная проблематика. Сохраняются образы «грешника» (наркоман Гриша из рассказа «Кукуша») и «праведника» (Батяня, защитивший свою семью от взрыва из «Пасхального рассказа со взрывом»), отдельно стоит отметить сохранившийся образ очищающего огня в рассказе «Пасха». Пропадает из повествования торжественный пафос, обнаруживается прямое применение просторечия без стилистической задачи, эпизодичность построения произведения.

Таким образом, можно заключить, что жанр пасхального рассказа претерпел активное влияние тенденций современной русской литературы, что является естественным и закономерным явлением в развитии жанра. Справедливы слова В. Н. Захарова: «Как жанр пасхальный рассказ един, но это единство многообразия: сохраняя жанровую сущность неизменной, каждый автор мог выразить в пасхальном рассказе свое, задушевное». Захаров В. Н. Пасхальный рассказ в русской литературе // Евангельский текст в русской литературе ЧVЙЙЙ-ЧЧ веков: Цитата, реминисценция, сюжет, мотив, жанр. Сб. науч. тр. / Отв. ред. В. Н. Захаров. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1994. С.261 В современной прозе незначительные изменения претерпевает форма и проблематика пасхального рассказа, но сама суть жанра остается прежней.

Список источников и литературы

1. Козина Т.Н. Пасхальный рассказ в русской словесности// Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2010, №6, с.376-380

2. Захаров В. Н. Пасхальный рассказ в русской литературе // Евангельский текст в русской литературе ЧVЙЙЙ-ЧЧ веков: Цитата, реминисценция, сюжет, мотив, жанр. Сб. науч. тр. / Отв. ред. В. Н. Захаров. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1994. С. 249-261.

3. Горлова Н.А. Пасха URL: http://www.pereplet.ru/text/gorlova15feb05.html (дата обращения: 27.09.15)

4. Кучерская М.А. Кукуша URL: http://magazines.russ.ru/znamia/2008/10/ku4-pr.html (дата обращения: 27.09.15)

5. Есаулов И.А. Пасхальность русской словесности.- М.,2004.

Пасхальный рассказ как жанр русской литературы

Эти сомнения и отпадение писателя от Церкви нашли свое выражение в концепции ряда его произведений. Например, в романе «Воскресение» постыдный грех с Катюшей Масловой Нехлюдов совершил именно на Пасху — праздник не остановил его и не просветлил его душу. Евгений Иртенев женился на Красную горку и «начинает новую жизнь», но позже через два года в Троицу он почувствовал, как «вдруг страстная похоть обожгла его, как рукой хватила за сердце», сделав жизнь невыносимой мукой (повесть «Дьявол»). Монашеское служение не уберегло отца Сергия от падения в праздник Преполовения (повесть «Отец Сергий»).

В то же время и название, и сюжет романа «Воскресение» безусловно пасхальны. «Знание веры», которое Толстой искал и обрел от мужика, проявилось во многих его произведениях (в том числе и в рассказе «После бала»), и это было выражением дорогого ему народного христианского взгляда на мир, Россию, человека. Став внецерковным человеком, Л. Толстой остался все же христианином.

Замечательны пасхальные эпизоды в удивительной книге И. Шмелева «Лето Господне», в гениальном поэтическом цикле романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» («Чудо», «Дурные дни», две «Магдалины», «Гефсиманский сад»).

Пасха дала русской литературе больше чем образы, мотивы, сюжеты, эпизоды — она дала жанр пасхального рассказа.

Судя по всему, жанр возник спонтанно — и у него было много начал. Пасхальный рассказ был неизбежен в русской литературе.

Одним из первых провозвестников этого жанра был А. С. Хомяков, который, как установил это В. А. Кошелев, в 1844 году перевел на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса и издал анонимно под новым характерным заглавием «Светлое Христово Воскресенье. Повесть для детей», перевод имел успех и был дважды переиздан в журналах в следующем году .

В английской литературе «Рождественская песнь в прозе» Диккенса дала жанр «рождественского рассказа» . В русской литературе «Рождественская песнь в прозе» создала некоторые жанровые затруднения переводчиков: первый перевод вышел в журнале «Репертуар и Пантеон» и назывался «Святочные видения» — неизвестный русской литературе жанр был отнесен к «святочным рассказам»; Хомяков вышел из затруднения иначе — он создал новый в русской литературе жанр пасхальной повести.

Сохранив многое от оригинала, Хомяков сделал английскую «Рождественскую песнь в прозе» русской: перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, подробно разработал русский «колорит», но главное — заменил Рождество Пасхой, что изменило смысл повести. Как отмечает В. А. Кошелев, «Пасха, праздник искупления, предрасположена к морали гораздо больше, чем Рождество». Пасхальное время, говоря словами переложения Хомякова, «связано со всем, что есть святого в нашей вере. Это одно время в круглом году, когда каждый готов открыть другому всю свою душу, когда недруги готовы снова подать друг другу руку и забыть все прошедшее и когда все люди, высшие и низшие, равно чувствуют себя братьями в одном общем светлом торжестве!» ; когда «нет той христианской души на земле, которая бы не радовалась и не приветствовала своего воскресшего Спасителя». После чудесного перерождения скряга Петр Скруг замечает, «что его душа теперь несла в себе светлую радушную улыбку и кроткое любящее чувство ко всему, что только дышит и движется на великом Божьем мире».

Замена Рождества на Пасху преобразила жанр: английская «A Christinas carol in prose» стала русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», в которой герои живут не только в Петербурге и в России, но и в православном мире русской жизни: радостно празднуют Пасху, красят яйца, разговляются пасхальным куличом, христуются — а те, кому только сейчас открывается истинный духовный смыл праздника, уже не могут не жить по-христиански.

Провозвестником жанра пасхального рассказа был и Достоевский, у которого этот жанр возник в пасхальных эпизодах его романов. Впервые он представлен рассказом Нелли в «Униженных и оскорбленных», затем первым сном Раскольникова об избиении и убиении «лошадки», эпизодом предсмертного сна Свидригайлова о девочке-самоубийце, рассказом Макара Долгорукого о купце Скотобойникове, «Мужиком Мареем» из «Дневника писателя», рассказами из «Жития старца Зосимы» в «Братьях Карамазовых» . Некоторые из названных выше эпизодов являются самостоятельными проявлениями жанра.

Нелли в «Униженных и оскорбленных» рассказывает историю вражды и гибели непримиримых в ссоре ее родных накануне Пасхи, укоряя другого непримиримого в своих обидах старика Ихменева словами: «Послезавтра Христос воскрес, все целуются и обнимаются, все мирятся, все вины прощаются. Я ведь знаю. Только вы один, вы. у! жестокий! Подите прочь!». В романе этот эпизод представлен в форме диалога. Позже, в 1879 году, Достоевский извлек его и переделал в рассказ для чтения на литературном вечере. Для этого он перевел диалог в монолог, и эпизод в романе предстал во время чтения самостоятельным жанром, в данном случае пасхальным рассказом.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector