286 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Фет в воспоминаниях современников

Фет в воспоминаниях современников

Афанасий Афанасьевич Фет

Д. Благой. Афанасий Фет — поэт и человек

Необычная, сложная, во многом весьма драматическая судьба присуща литературной деятельности Фета. Вместе с тем при всей своей оригинальности судьба эта носит отчетливые приметы времени, тесно связана с ритмами движения русской общественной жизни и русской литературы середины и второй половины XIX века. Равным образом литературная судьба Фета не только органически соотносится, но очень причудливо переплетается с его жизненной судьбой.

Афанасий Афанасьевич Фет-Шеншин прожил долгую жизнь. Родился он в октябре или ноябре 1820 года, почти одновременно с выходом в свет первого большого создания русской литературы XIX века — поэмы Пушкина «Руслан и Людмила»; умер 21 ноября 1892 года, примерно через два месяца после появления в печати первого произведения Максима Горького и в период выхода первых сборников стихов русских модернистов. Как видим, в хронологических рамках его жизни происходит все развитие русской классической литературы XIX столетия.

Жизнь Фета — студента, офицера, помещика, камергера двора его императорского величества — протекала на виду у всех и во время, от нас не слишком отдаленное. Тем не менее некоторые основные моменты были окутаны покровом густой, почти непроницаемой тайны, до конца не раскрытой и сейчас окрасившей ее в глубоко трагические тона[1].

Фет родился и рос все свои детские годы в семье богатого и просвещенного в духе русского XVIII века (был пылким приверженцем идей Руссо) орловского помещика Афанасия Неофитовича Шеншина и его жены, урожденной Шарлотты Беккер, с которой он встретился в Германии и привез с собой на родину. И вдруг над головой четырнадцатилетнего отрока грянул неожиданный удар: крещение его сыном Шеншина было объявлено незаконным. В немецкий пансион, находившийся в одном из городов Прибалтики и считавшийся образцовым воспитательным учреждением, куда он при некотором участии Жуковского был незадолго до того помещен, пришло на его имя письмо от отца со странной надписью — не Шеншину, как всегда, а Фету. В письме сообщалось, без указания причин, что отныне именно так он и должен впредь именоваться. Первое, что Последовало, были злые догадки и издевки товарищей. А вскоре Фет ощутил тягчайшие последствия, связанные с новой его фамилией Это было утратой всего, чем он неотъемлемо обладал, — дворянского звания, положения в обществе, имущественных прав, даже национальности, русского гражданства. Старинный потомственный дворянин, богатый наследник внезапно превратился в «человека без имени» — безвестного иностранца весьма темного и сомнительного происхождения. И Фет воспринял это как мучительнейший позор, набрасывавший, по понятиям того времени, тень не только на него, но и на горячо любимую им мать, как величайшую катастрофу, «изуродовавшую» его жизнь. Вернуть то, что было им, казалось, так непоправимо утрачено, вернуть всеми средствами, не останавливаясь ни перед чем, если нужно, все принося в жертву, стало своего рода навязчивой идеей, идеей-страстью, определившей, в сущности, весь его жизненный путь. Оказывало это влияние, и порой весьма роковое, и на литературную его судьбу.

Древние говорили — поэтами рождаются. И Фет действительно родился поэтом. Замечательная художественная одаренность составляла суть его сути, душу его души. Уже с детства был он «жаден до стихов»; испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, «повторяя сладостные стихи» автора «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана»[2]. В немецком пансионе ощутил и первые «потуги» к поэтическому творчеству: «В тихие минуты полной беззаботности я как будто чувствовал подводное вращение цветочных спиралей, стремящихся вынести цветок на поверхность; но в конце концов оказывалось, что стремились наружу одни спирали стеблей, на которых никаких цветов не было. Я чертил на своей аспидной доске какие-то стихи и снова стирал их, находя их бессодержательными»[3]. Стихи Фет продолжал слагать со все большим рвением и в пансионе историка, писателя, журналиста, близкого к Пушкину и Гоголю, профессора Погодина, в который поступил для подготовки в Московский — университет, и в особенности в самом университете (на словесном отделении философского факультета). «Вместо того чтобы ревностно ходить на лекции… почти ежедневно писал новые стихи…» Этому способствовала и дружба с Аполлоном Григорьевым — его сверстником, будущим поэтом, своеобразным и выдающимся критиком, человеком со сложившейся совсем по-иному, но тоже весьма драматичной судьбой (в семье его родителей отец Фета поселил сына). Оба друга «упивались» поэзией, «принимая иногда, — иронически добавляет Фет, — первую лужу за Ипокрену». В доме Григорьевых, который Фет называл «истинной колыбелью» своего «умственного я», собирался кружок студентов, куда, в частности, входили будущий поэт Полонский, будущий историк С. М. Соловьев, отец философа и поэта Владимира Соловьева. Первое «благословение» на серьезную литературную работу Фет полупил от Гоголя, которому через Погодина передал образцы своего творчества. Гоголь советовал продолжать: «Это — несомненное дарование». Ободренный Фет решил издать свои стихи отдельным сборником, заняв триста рублей ассигнациями у гувернантки сестер: молодые люди были влюбены друг в друга, мечтали пожениться и наивно надеялись на то, что издание не только быстро раскупится, но и принесет автору литературную славу, которая обеспечит их «независимую будущность»[4]. В 1840 году сборник вышел в свет под названием «Лирический Пантеон».

В «Отечественных записках», которые благодаря активному участию в них Белинского стали самым популярным журналом 40-х годов, органом передовой литературной и общественной мысли, появился очень сочувственный отклик, автором которого был молодой критик, друг Белинского П. Н. Кудрявцев. «Как хороша его рецензия… на „Лирический Пантеон“ Ф., — сразу же отозвался со свойственной ему исключительной эстетической чуткостью Белинский, добавляя: — только он уж чересчур скуп на похвалы… А г. Ф. Много обещает»[5]. И в печатных своих отзывах ближайших лет Белинский неоднократно выделяет Фета, заявляя, что «из живущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет», что среди его стихотворений «встречаются истинно поэтические»[6]. Действительно, в числе его стихов, опубликованных в 1842–1843 годы, уже имеются жемчужины фетовской лирики.

Отзывы Белинского были «путевкой» в литературу. Фет начинает усиленно печатать свои стихотворения — и в погодинском «Москвитянине» и в «Отечественных записках», а через несколько лет при активном участии Аполлона Григорьева подготавливает новый сборник своих стихов.

Баратынский прекрасно писал о целительном значении поэтического творчества:

Современники об Афанасии Фете

Воспоминания Ивана Тургенева, Василия Боткина, Николая Страхова и других литераторов и критиков о знаменитом поэте

Афанасий Фет (1820 — 1892) — выдающийся русский поэт и переводчик, член-корреспондент Петербургской Академии наук.

Один из самых утонченных лириков XIX века, он одновременно был чрезвычайно деловым человеком: сначала действующим гвардейским офицером, а после выхода в отставку — хозяйственным помещиком. В 1867 году Фет даже избирался мировым судьей. Эта «двойственность» характера поэта удивляла его современников, часто не давая по достоинству оценить его творчество.

Мы собрали воспоминания литераторов и критиков об Афанасии Фете.

Из письма Льва Толстого к Александру Пругавину

«Фет остроумно говорил: чем больше живу, тем больше ничего не понимаю; я же, напротив, чем больше живу, тем яснее понимаю то, чего нам недостает и над чем мы все должны трудиться».

Николай Страхов, философ и публицист

«Фет был поэтом вполне и до конца; и потому — прославлять его значит тоже, что прославлять поэзию. И, наоборот: для понимания тайны поэтического творчества он такой живой и ясный пример, какого другого не найти. Он сам, конечно, хорошо сознавал, что носит в себе эту тайну, и часто выражал ее очень странными речами. Он говорил, что поэзия и действительность не имеют между собою ничего общего, что как человек он — одно дело, а как поэт — другое. По своей любви к резким и парадоксальным выражениям, которыми постоянно блестел его разговор, он доводил эту мысль даже до всей ее крайности; он говорил, что поэзия есть ложь и что поэт, который с первого же слова не начинает лгать без оглядки, — никуда не годится.

Люди, всею душою погруженные в действительность, твердо в нее верящие и постоянно хватающиеся за нее всеми возможными способами, должны прийти в великий соблазн от таких речей. „Чем хвалится, безумец!“»

Василий Петрович Боткин, литературный критик

«. Мы считаем г. Фета не только истинным поэтическим талантом, но явлением редким в наше время, ибо истинный поэтический талант, в какой бы степени ни проявлялся он, есть всегда редкое явление: для этого нужно много особенных, счастливых, природных условий. Как в то время, когда мир исполнен исключительно заботами о своих матерьяльных интересах, когда душа современного человека погрузилась в мертвящие вопросы об удобствах матерьяльного своего существования, когда так часто слышатся или стоны, или клики пресыщенного эгоизма, когда раздумье и сомнения, уничтожив в нас молодость и свежесть ощущений, отравили в них всякое прямое, цельное наслаждение духовными благами жизни, — в это время является поэт с невозмутимою ясностию во взоре, с незлобивою душою младенца, который каким-то чудом прошел между враждующими страстями и убеждениями, не тронутый ими, и вынес в целости свой светлый взгляд на жизнь, сохранил чувство вечной красоты, — разве это не редкое, не исключительное явление в наши времена?»

Михаил Салтыков-Щедрин

«В семье второстепенных русских поэтов г. Фету, бесспорно, принадлежит одно из видных мест. Большая половина его стихотворений дышит самою искреннею свежестью, а романсы его распевает чуть ли не вся Россия, благодаря услужливым композиторам, которые, впрочем, всегда выбирали пьески наименее удавшиеся, как, например, „На заре ты ее не буди“ и „Не отходи от меня“. Если при всей этой искренности, при всей легкости, с которою поэт покоряет себе сердца читателей, он все-таки должен довольствоваться скромною долею второстепенного поэта, то причина этого, кажется нам, заключается в том, что мир, поэтическому воспроизведению которого посвятил себя г. Фет, довольно тесен, однообразен и ограничен».

Читать еще:  Что надо делать в родительские субботы

Из письма Ивана Тургенева к Ивану Борисову

«Фету я написал недели две тому назад письмо с иллюстрациями, которое он, вероятно, Вам показал. — Вы совершенно верно определили его характер — недаром в нем частица немецкой крови — он деятелен и последователен в своих предприятиях, при всей поэтической безалаберщине — и я уверен, что, в конце концов, — его лирическое хозяйство принесет ему больше пользы, чем множество других, прозаических и практических. С умилением воображаю, как я буду дразнить его, спорить с ним и т. д., и т. д.

Помните Вы при этом изящный изгиб, который Фет придает своей талье?

О когда я его улицезрю! Я уверен, что он еще растолстел».

Воспоминания А.А. Фета в двух частях

Мысли у Фета точные и пронзительные (за то и любим), однако, упакованы они в такую избыточную , извините, «графиня изменившимся лицом бежала к пруду», что кажется место ему среди Херасковых и Войейковых…

Странный микс этот, точно схлёстывающий неповоротливость XVIII с настойчивым ожиданием в XIX веке новых времён, легко сваливаемый на привычный образ твердолобого помещика со стрекозиной душой, тем не менее, действует на читателя больше любой другой стилистической или же сюжетной придури.

«Серебро чернеет, чувствуя приближение серы; магнит чувствует близость железа и т.д. Дело непосредственного чувства угадывать строй чужой души. Дело чувства на собственный страх приходить к известному решению, но основывать его на словах похвалы или порицания известным лицом данного предмета совершенно ошибочно. Говорить, что такой-то, открывающий на каждом шагу недостатки в ребёнке или в своей родины, ненавидит своего сына или своё отечество, так же мало основательно, как по ежеминутным восхвалениям и самодовольству заключать о безграничной любви…» (стр. 303)

Канцеляриты-то у Фета устаревшие, пахнущие пылью и прошедшим длительным, из-за чего эта языковая короста человека в футляре оборачивается пузырьками с воздухом середины и конца XIX века.

Конечно, хотелось бы сказать, что так, языком близким персонажам Достоевского все тогда говорили, но это не так – достаточно почитать другие документы тех времён – да, вот, хотя бы дневники или же письма Льва Толстого.

Это, конечно же, индивидуальный стиль поэта [ок, литератора], что продолжает осуществляться также и в особенной оптике описаний, фокусирующейся, как правило, на незначительных, несущественных элементах.

Память у Фета, нужно сказать, феноменальная.
Рассуждая о важных вехах собственной биографии, он не применит описать чем его потчевали в придорожном трактире и сколько за этот, с позволения сказать, куверт было уплачено; в каком платье появлялись дамы и что стояло в комнатах.

О, планы комнат, домов и, шире, усадеб, с дотошным перечислением куда-то ведущих коридоров, антресолей (как в доме Аполлона Григорьева), кладовок, выходов на балкон – отдельная специализация Фета: кажется, ни одно помещение, им посещённое, не миновало каталогизации.

Впрочем, описывает он не только архитектуру и дизайн столовых, но даже диаметр пней, мимо которых они скакали с кем-то там по лесу.

Любит Фет тщательно описывать всяческие устройства и механизмы – от ловли птиц до экипировки военных лошадей, от структуры волны, куда во время шторма попал корабль – и до сути многочисленных юридических дет, которые он рассматривал, будучи многолетним мировым судьёй. Не говоря уже о графике сельскохозяйственных работ и особенностях русской охоты.

Эта мелкоскопичность взгляда во второстепенных предметах, затем (?), перекидывается и на характеристики людей, важных или неважных Афанасию Афанасьевичу: то есть именно эти воспоминания вскрывают и хорошо показывают механизм субъективности вспоминающего, отработанный сначала на предметах окружающей среды, а затем перенесённого и на людей.

Их он описывает, основываясь на количестве извлекаемой выгоды и, хотя бы, потенциальной пользы: чем больше добра тот или иной персонаж книги делал А.А., тем больше объёма и ярких красок в описаниях на него, ответно, и было затрачено.

Взявшись читать эти воспоминания после писем Толстого (А.А. был одним из самых долгих и подробных респондентов Льва Николаевича, который первоначально поэту постоянно исповедовался, а затем, вдруг, ни с того, ни с сего записал в дневнике о совсем уже мертвых глазах соседского помещика), предвкушая встречи, помимо Толстого, с Боткиным, Тургеневым, Григорьевым, Полонским, Некрасовым, Панаевым и прочими звёздами тогдашней русской ойкумены, я полностью окунулся в усадебный и московский помещичий быт, ничтожно малая часть которого была связана с литературой.

Тут надо сказать, что мемуары Фета делятся на две части – собственно воспоминания, в которых и задействованы вышеперечисленные литераторы (понятно, что работа эта была вызвана и подпитывалась интересом общественности, в первую очередь, к литературным звёздам), текст с которого А.А. начал, ну и «Ранние годы моей жизни», за которые он взялся уже после того, как основной мемуар был закончен.

В этой, второй, а, на самом деле, первой части (логике расположения которой следовал и составитель сборника) воспоминаний, Фет описывает своё детство, рано умерших брата и сестру, болезнь матери, учёбу в Эстонии (частная школа) и в Московском университете (следов символического плевка в сторону alma mater, правда, я так и не нашёл), с жизнью у Григорьевых на Полянке и военными сборами.

Она, как ни странно, кажется интереснее и, что ли, более цельной, нежели вторая часть, в которой составитель сборника А. Тархов сделал массу сокращений, обозначенных отточиями.

Фет обнаруживает идеальную биографию романтического (во всех смыслах) персонажа, тянущей на полноценный голливудский байопик и даже многочастный сериал для телеканала «Культура» (дарю идею) в викторианском антураже.

Здесь есть и глухая тайна рождения главного героя, разрешившаяся незадолго до его смерти, и отверженность незаконнорожденного, вкусившего блага дворянской жизни и быстро отправленного (едва ли не сосланного) на край земли, к суровым чухонцам в

Есть здесь и пробуждение поэтического чувства и несчастная любовь, случившаяся во время маневров; есть и сами маневры, и даже война, и вмешательство Государя, и путешествие в Европу и дружба с прерафаэлитами «ярчайшими представителями» и ссора с некоторыми из них (особенно яркая с Тургеневым); есть ещё много чего, и с самим главным героем и с его колоритным окружением, на дюжину серий так точно должно хватить (при том, что, как я понимаю, более-менее полного собрания сочинений А.А.Фета, куда бы, помимо стихов, воспоминаний и переписки, вошли бы его сельскохозяйственные статьи из «Русского вестника», «Литературной библиотеки» и «Зари» [«Записки о вольнонаёмном труде», «»Из деревни»] не существует)…

Насколько я понимаю, в доставшийся мне сборник вошло примерно 2/3 от общего текста, а композиция его оказалась полностью изменённой – составители, по всей видимости, вырезали, помимо объявленных цитат из писем Толстого и Тургенева, весь этот мелкоскопический сор, на котором Фет постоянно зависает и который они посчитали ненужным.

Между тем, как показывает опыт, композиция мемуаров имеет для их авторов не только архитектурное, но и идеологическое значение, даже если манера фиксировать важное выбирается неосознанно: выстраивая собственную систему приоритетов деталей, Фет, таким образом, проявляется внутри событий как бы обтекающих его со всех сторон – ведь его самого, описывающего те или иные события, внутри этой картины как бы нет.

Есть плотный и ароматный вещный, бытовой (исторический, литературный, военный и какой угодно) фон, а сам описыватель ситуации почти всегда невидим.

А когда фиксируется на себе, возникает ещё одно «вскрытие приёма». Такое, например, как во время поездки в Италию со своей полубезумной сестрой, после несчастной любви, стоящей на краю гибели (и позже, разумеется, погибшей – помню, что на эту историю я обратил внимание ещё в бумагах Льва Николаевича):

«Но вот мы добрались до Тиволи, где, можно сказать, на одном пункте соединилась и античная прелесть живописных остатков храма Весты, и полукруг отвесных скал, у подножия которых тёмная пасть, именуемая гротом Сирены, поглощает кипящую струю Анио, отвесно падающую на неё с утёса.
– Какая прелесть! – невольно воскликнула сестра, стоя на площадке спиною к единственной гостинице, примыкающей к храму Весты. – Здесь, – прибавила она,– есть ослы с проводниками, и нам необходимо заказать их, чтобы объехать прелестное ущелье Анио.
– Я нестерпимо озяб, – сказал я, – и голоден; а вид этой воды наводит на меня лихорадку. Надеюсь, что здесь найдётся что-либо утолить голод.
С этим словом я вошёл в гостиницу, где слуга понимал мои желания, высказанные по-французски. Через четверть часа в камине запылали громадные оливковые пни, и в комнате стало скорее жарко, чем холодно. При этом исполнено было моё требование, вероятно, немало изумившее прислугу, а именно: окна, выходящие на каскад, были тщательно завешаны суконными одеялами, так что мы обедали при свечах. Нашлась и бутылка шампанского «Мума», кроме которого и в Риме не было возможности достать другой марки…
» (стр. 306)

Про странность возникновения стихов в таком человеке – это к стихам, только там суггестия позволяет более-менее адекватно передать суть «лысенковской биологии», здесь же – всё предельно конкретно, трезво и чётко, лишь для того (в том числе и для того), чтобы задать стереотип восприятия, необходимый самому Фету: кованного сундука с толоконным лбом, изредка издающем божественной красоты звуки.

Читать еще:  Поминальная молитва по усопшим родителям

И все ведь ведутся: второй век подряд, несмотря на редукцию, слегка подпалившую образу крылья и почти целиком растратившую окаменевшую пыльцу, среди останков которой можно отыскать едва ли не волшебное и, оттого понятно почему столь ценимое:

«Чтобы не отставать от других, я приходил в дом читать вслух «Илиаду» Гнедича. Чтобы не заснуть над перечислениями кораблей, я читал ходя по комнате, но и это не помогало: я продолжал громко и внятно читать в то время, как уже совершенно спал на ходу. Нашим дамам стоило большого труда изредка вечером вызывать меня на прогулку…» (стр. 367)

Да-да, Фет совсем не любил гулять или даже двигаться с места на место: «Самое ненавистное для меня в жизни – это передвижение моего тела с места на место, и поэтому наиболее уныние наводящими словами для меня всегда были: гулять, кататься, ехать. Самый резвый рысак в городе и самый быстрый поезд железной дороги для меня, превращённого при передвижении в поклажу, всё-таки убийственно медленны…» (стр. 305)

«Нельзя более резкой чертой отделить идеал от действительности. Жаль только, что старик никогда не поймёт, что питаться поневоле приходится действительностью, но задаваться идеалами тоже значит жить…» стр. 247

Цитаты по сборнику 1989 года (Москва, «Правда»)

Книга: Фет А. А. «Поэзия. Проза. Современники о Фете»

В книгу вошли стихотворения, избранные проза и письма, а также воспоминания современников, дающие наиболее полное представление о творчестве и судьбе поэта.

Фет А. А.

Афанасий Афанасьевич Шеншин

Афанасий Афанасьевич Фет (первые 14 и последние 19 лет жизни официально носил фамилию Шенши́н, 23 ноября (5 декабря) 1820, усадьба Новоселки, Мценский уезд, Орловская губерния — 21 ноября (3 декабря) 1892, Москва) — русский поэт-лирик, переводчик, мемуарист.

Содержание

Биография

Фамилия Фет (точнее, Фёт, нем. Foeth ), стала для поэта, как он впоследствии вспоминал, «именем всех его страданий и горестей». Сын орловского помещика Афанасия Ивановича Шеншина и привезённой им из Германии Каролины Шарлотты Фёт, он был при рождении записан (вероятно, за взятку) законным сыном своих родителей, хотя родился через месяц после прибытия Шарлотты в Россию и за год до их брака. Когда ему было 14 лет, «ошибка» в документах обнаружилась, и он был лишён фамилии, дворянства и русского подданства и стал «гессендармштадтским подданным Афанасием Фётом» (таким образом, его отцом стал считаться первый муж Шарлотты, немец Фёт; кто в действительности был отцом Афанасия — неизвестно [1] ). В 1873 году он официально вернул себе фамилию Шеншин, но литературные произведения и переводы продолжал подписывать фамилией Фет (через «е»).

  • 1820 год, 23 ноября — родился в селе Новоселки Мценского уезда Орловской губернии
  • 1835—1837 — учёба в немецком частном пансионе Крюммера в г. Верро (теперь г. Выру, Эстония), Фет начинает писать стихи, проявляет интерес к классической филологии
  • 1838—1844 — учёба в Московском Университете
  • 1840 — выход сборника стихов Фета «Лирический пантеон» при участии А. Григорьева, друга Фета по университету
  • 1842 — публикации в журналах «Москвитянин» и «Отечественные записки»
  • 1845 — поступление на военную службу в кирасирский Военного ордена полк, становится кавалеристом
  • 1846 — присвоение первого офицерского звания
  • 1850 — второй сборник Фета, положительные отзывы критиков в журналах «Современник», «Москвитянин» и «Отечественные записки». Гибель Марии Козьминичны Лазич [2] , возлюбленной поэта, воспоминаниям о которой посвящена поэма «Талисман», стихотворения «Старые письма», «Ты отстрадала, я ещё страдаю…», «Нет, я не изменил. До старости глубокой…» и многие другие его стихи.
  • 1853 — Фета переводят в гвардейский полк, расквартированный под Петербургом. Поэт часто бывает в Петербурге, тогда — столице. Встречи Фета с Тургеневым, Некрасовым, Гончаровым и др. Сближение с редакцией журнала «Современник»
  • 1854 — служба в Балтийском Порту, описанная в его мемуарах «Мои воспоминания»
  • 1856 — третий сборник Фета. Редактор — Тургенев
  • 1857 — женитьба Фета на М. П. Боткиной, сестре врача С. П. Боткина
  • 1858 — поэт уходит в отставку в чине гвардейского штаб-ротмистра, поселяется в Москве
  • 1859 — разрыв с журналом «Современник»
  • 1863 — выход двухтомного собрания стихотворений Фета
  • 1867 — Фет избран мировым судьей на 11 лет
  • 1873 — возвращено дворянство и фамилия Шеншин. Литературные произведения и переводы поэт и в дальнейшем подписывал фамилией Фет.
  • 1883—1891 — публикация четырёх выпусков сборника «Вечерние огни»
  • 1892, 21 ноября — кончина Фета в Москве. По некоторым данным, его смерти от сердечного приступа предшествовала попытка самоубийства. Похоронен в селе Клейменово, родовом имении Шеншиных.

Творчество

Поэзия

Творчество Фета характеризуется стремлением уйти от повседневной действительности в «светлое царство мечты». Основное содержание его поэзии — любовь и природа. Стихотворения его отличаются тонкостью поэтического настроения и большим художественным мастерством.

Фет — представитель так называемой «чистой» поэзии. В связи с этим на протяжении всей жизни он спорил с Н. А. Некрасовым — представителем социальной поэзии.

Особенность поэтики Фета — разговор о самом важном ограничивается прозрачным намёком. Самый яркий пример — стихотворение «Шёпот, робкое дыханье…».

Шёпот, робкое дыханье,
Трели соловья.
Серебро и колыханье
Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени.
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слёзы,
И заря, заря.

В этом стихотворении нет ни одного глагола. Однако статичное описание пространства передает само движение времени.

Переводческая деятельность

  • обе части «Фауста» Гёте (1882—1883),
  • целый ряд латинских поэтов: Горация, все произведения которого в фетовском переводе вышли в 1883 г. сатиры Ювенала (1885), стихотворения Катулла (1886), элегии Тибулла (1886), XV книг «Превращений» Овидия (1887), «Энеида» Вергилия (1888), элегии Проперция (1888), сатиры Персия (1889) и эпиграммы Марциала (1891).

В планах Фета был перевод «Критики чистого разума», однако Н. Страхов отговорил Фета переводить эту книгу Канта, указав, что русский перевод этой книги уже существует. После этого Фет обратился к переводу Шопенгауэра. Он перевел два сочинения Шопенгауэра:

  • «Мир, как воля и представление» (1880, 2-е изд. в 1888 г.) и
  • «О четверояком корне закона достаточного основания» (1886)

Таинственная судьба Афанасия Афанасьевича Фета

Вся жизнь Афанасия Афанасьевича была похожа на череду загадок: рождение, имя, положение, творчество, личная жизнь, смерть. Складывается ощущение, что невозмутимый поэт открыт как на ладони, но его биография пестрит недосказанностью, как прорехами дырявое пальто.

5 декабря 1820 года в усадьбе Новоселки Орловской губернии родился мальчик, которого окрестили православным именем Афанасий. Позже историки долго будут спорить, когда родился Фет 10 или 11 декабря. Сам же поэт отмечал свой день рождения 5 декабря.

Родители мальчика, Шарлотта-Елизавета Беккер и Иоганн-Петер-Карл-Вильгельм Фёт поженились 18 мая 1818 года в Дармштадте. В 1820 году погостить к господину Беккеру и молодой чете, проживающей с тестем, приезжает 45-летний Афанасий Неофитович Шеншин. Поселиться в гостинице русский дворянин не смог, банально не было свободных мест.

Афанасий и Шарлотта-Елизавета закрутили роман, препятствием не стала даже вторая беременность госпожи Фёт. У супругов уже была маленькая дочь Каролина. По словам современников, Афанасий Шеншин не был красив собой и был уже не молод.

В отношениях четы Фёт не все было гладко. Иоганн Фёт влез в большие долги, что не могло радовать супругу.

18 сентября 1820 года влюбленные сбежали в Россию, оставив свою дочь на попечение отца и законного мужа. Поступок девушки шокировал ее близких, поехать в незнакомую холодную страну, будучи беременной. Некоторые историки утверждают, что Шарлотта-Елизавета страдала психическими расстройствами.

Через два месяца жизни в России Шарлотта-Елизавета родила сына. Мальчика записали как сына Афанасия Неофитовича Шеншина. Обвенчаться беглецы смогли 4 сентября 1822 года, после принятия Шарлоттой православия. После духовного обряда девушку стали звать Елизавета Петровна Фёт.

30 ноября мальчика окрестили, скорее всего, за взятку, законным сыном Шеншина и Шарлотты-Елизаветы Беккер. Подлог в документах будет обнаружен лишь в 1834 году.

Родной отец Афанасия предлагал усыновить сына, если будут оплачены его долги. Бывшие супруги так и не смогли договориться.

В 1824 году Иоганн-Петер-Карл-Вильгельм Фёт женился на гувернантке дочери. В 1826 году Фёт умер и не оставил наследство ни родному сыну, ни бывшей жене, о чем она жаловалась в письмах к брату.

Отчим к Афанасию относился как к родному сыну. Во втором браке Елизавета Петровна Шеншина родила еще четырех детей, по некоторым данным их было пять. Выжили же только двое: Надежда и Петр Шеншины.

В своих воспоминаниях Фет подробно описывал смерть своей сестры Анны. Поэт рассказывал, как смотрел на ее розовощекое лицо и голубые глаза, которые неподвижно смотрели в потолок. На тот момент Афанасию было всего пять лет.

В 1834 году духовная консистория отменила крещальную запись Афанасия. Его отцом был признан первый муж Елизаветы Петровны.

14-летнего юношу лишили не только дворянского положения, но и русского подданства. Отныне его стали величать «гессендармштадтским подданным Афанасий Фётом». Лишение дворянского статуса шокировало юношу. Всю свою жизнь он будет пытаться вернуть свою фамилию и свой статус.

В 1835 году Афанасия отправляют обучаться в немецкий пансион Крюммера. Здесь родилась любовь Фёта к поэзии, он пишет первые стихи. В 1837 году Афанасий Фёт занимается под началом писателя и журналиста Михаила Петровича Погодина.

Читать еще:  Церковное поминовение усопших

В 1838 году был зачислен в Московский университет. В начале Афанасий обучался на юридическом факультете, затем перевелся на словесное отделение. Получать образование в стенах университета Фёт будет шесть лет.

В университетских стенах Афанасий не забывал и о творчестве. Свои первые стихи Фет показал своему учителю Погодину. Михаил Петрович отдал рукописи Гоголю, который признал в юноше поэтический талант.

Юноша публикуется в журналах. В 1840 году выходит сборник стихов Фета «Лирический пантеон». В 1842 году публиковался в журналах «Отечественные записки» и «Москвитянин». Свои произведения Афанасий подписывал «Фет», через е.

В конце 1844 года скончалась мать поэта и его дядя. Эти события потрясли Фета. Афанасий Афанасьевич надеялся на наследство дяди, однако оно куда-то исчезло. Поэту ничего не остается, кроме как поступить на военную службу.

В 1845 году поэт становится унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк. На следующий год Афанасия переводят в корнеты, а позже в штабс-ротмистры.

В 1848 году Фет был приглашен на бал в дом бывшего офицера Петковича. Среди дам взор Афанасия Афанасьевича покорила черноволосая дочь отставного кавалерийского генерала — Мария Лазич.

Девушка давно зачитывалась стихами Фета. Прелестная и образованная Мария Лазич оказалась замечательным собеседником, поэт увидел в ней родственную душу. Молодые обменивались письмами, чувство поглотило их. Фет посвятил Лазич множество своих стихотворений.

Не все было так безоблачно, Мария Лазич была бедна, как и сам поэт. Фет сам разорвал отношения с Марией, он пишет ей прощальное письмо.

Судьба Марии Лазич была печальна. Прошло совсем немного времени после расставания с Фетом, когда с девушкой произошла трагедия. Из-за небрежно брошенной спички, платье Марии загорелось. Лазич умерла от многочисленных ожогов. Фет был потрясён случившимся, он с головой уходит в творчество. В этот тяжелый период к нему приходит первая любовь читателей.

В 1850 году Фет публикует свой второй сборник стихов. Критики встретили его творчество благосклонно. Положительные отзывы выходили в «Отечественных записках», «Современнике» и «Москвитянине».

В 1853 году Афанасия переводят в уланский Его Величества лейб-гвардии полк в чине поручика. Фет тесно общался с Гончаровым, Некрасовым, Тютчевом, Тургеневым. Часто поэт посещал Санкт-Петербург и дружил с редакцией «Современника».

Афанасий Афанасьевич переводил латинских поэтов на русский язык, благодаря ему мы знакомы с «Фаустом» Гете.

Побывал Фет на Крымской войне, охранял эстонское побережье в Балтийском порту.

В 1856 году под редакцией Тургенева выходит третий сборник стихов Афанасия Афанасьевича.

Будучи заграницей, поэт знакомится с сестрой известного критика Боткиной Марией Петровной. В 1857 году Фет женится на Марии Боткиной. Ее нельзя было назвать привлекательной, зато она обладала внушительным состоянием и легким характером. Хотя брак строился не на романтической привязанности супругов, чета жила в мире и согласии.

В 1858 году Афанасий выходит в отставку в чине штабс-ротмистра. Вместе с женой Фет переезжает в Москву.

На приданое Марии Петровны супруги Фет приобрели имение Степановка в Орловской губернии. Поэт занимался развитием усадьбы: выращивал зерновые культуры, создал конный завод, выращивал птиц, овец, коров. Создал водоем для разведения рыб. Труд семейства окупился, через несколько лет основным доходом четы Фет была выручка, полученная с имения. В год они получали около 5-6 тысяч рублей.

В 1863 году поэт выпускает собственное собрание сочинений в двух томах.

В 1867 году Фет становится мировым судьей, эту должность он будет занимать одиннадцать лет.

Только в 1873 году Афанасий Фет вернет себе фамилию Шеншин и дворянский статус. Однако, поэт уже приобрел известность и поэтому подписывать свои литературные труды продолжит фамилией Фет.

В 1877 году поэт продает Степановку и покупает усадьбу Воробьевку, находящуюся в Курской губернии. Новое имение намного превосходило предыдущее: барский дом на берегу реки Тускарь, шикарный парк, село с пашнями и 270 десятин леса недалеко от усадьбы.

В 1883-1891 годы Фет выпускает сборник «Вечерние огни», состоящий из четырех частей.

В 1890 году поэт публикует свою биографию «Мои воспоминания», где рассказывает о себе как о помещике. В 1893 году после смерти Фета выходит дополнение к жизнеописанию Афанасия Афанасьевича «Ранние годы моей жизни».

Смерть Фета несет в себе еще одну загадку. По некоторым данным, накануне кончины Афанасий Афанасьевич пытался покончить с собой. Умер же поэт 21 ноября 1892 года в Москве от сердечного приступа.

Захоронен Фет был в родовом имении Шеншиных, в Клейменово.

«Гениальный дитя-старик». Толстой, Фет и другие современники о Тютчеве

Пятого декабря исполняется 215 лет со дня рождения Федора Ивановича Тютчева. Родившийся в Орловской губернии, он уже в 12 лет переводил древнеримские оды Горация. Будучи внештатным атташе Российской дипломатической миссии, Тютчев познакомился с Шеллингом и Гейне. Работая в России, опубликовал множество статей с рассуждениями о политике в России и Европе. Но в истории он остался как гениальный поэт, создатель стихотворения «Умом Россию не понять. ».

«АиФ-Черноземье» собрал цитаты писателей и публицистов о поэте.

Иван Тургенев

«Г-н Тютчев может сказать себе, что он, по выражению одного поэта, создал речи, которым не суждено умереть; а для истинного художника выше подобного сознания награды нет».

Из письма Афанасию Фету:

«…о Тютчеве не спорят; кто его не чувствует, тем самым доказывает, что он не чувствует поэзии. ».

Афанасий Фет

«Мы твердо уверены, что яркому поэтическому огню г. Тютчева суждена завидная будущность не только освещать, но и согревать грядущие поколения».

«Тютчев сладостен мне не столько как человек, более чем дружелюбно ко мне относившийся, но как самое воздушное воплощение поэта, каким его рисует себе романтизм. Начать с того, что Федор Иванович болезненно сжимался при малейшем намеке на его поэтический дар, и никто не дерзал заводить с ним об этом речи. Но как ни скрывайте благоуханных цветов, аромат их слышится в комнате».

«Умом Россию не понять». Самые известные строки из стихов Тютчева

Федор Достоевский

«Федор Иванович Тютчев сильный и глубокий русский поэт, один из замечательнейших и своеобразнейших продолжателей Пушкинской эпохи».

Лев Толстой

(Из письма Николаю Страхову)

«Скоро после вас я на железной дороге встретил Тютчева, и мы 4 часа проговорили. Я больше слушал. Знаете ли вы его? Это гениальный, величавый и дитя-старик. Из живых я не знаю никого, кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил».

Художник Илья Репин

«У Тютчева я был в пятницу 2 февраля. Он очень болен и притом спал все это время. Видеть его я не мог, сколько ни добивался… Я не утерпел, однако же, и посмотрел две фотографии Ф. И. (не хотелось возвращаться ни с чем): лицо прекрасное, поэтическое, очень моложавое, несмотря на седые волосы, Вы правду говорили — очень интересное лицо. Камер-фрау говорит, что теперь его узнать нельзя, так он изменился. Признаться, я очень пожалею, если, мне не удастся видеть его живым».

Василий Жуковский

«Я прежде знал его ребенком, а теперь полюбил созревшим человеком. Он человек необыкновенно гениальный и весьма добродушный, мне по сердцу. …Встретился с Тютчевым, Горе и воображение.

14 октября. Во время плавания рисование и приятный разговор с Тютчевым. Он горюет о жене, которая умерла мученическою смертью».

Критик Петр Плетнев

«Он только в последний год жизни Пушкина в первый раз напечатал в «Современнике» несколько своих стихотворений, хотя, конечно, мог бы с ним вместе начать этот путь счастливой деятельности. Еще живы свидетели того изумления и восторга, с каким Пушкин встретил неожиданное появление этих стилей, яркости красок, новости и силы языка. Во всем была ощутительна свежая кисть художника».

Писатель Николай Киреевский

«Желал бы я, чтобы Тютчев совсем остался в России. Он мог бы быть полезен даже только присутствием своим, потому что у нас таких людей Европейских можно счесть по пальцам».

Михаил Погодин, русский историк и публицист

«Кто не знает в Петербурге и Москве, в высших и образованных кругах Федора Ивановича Тютчева? Низенький, худенький старичок, с длинными, отставшими от висков, поседевшими волосами, которые никогда не приглаживались, одетый небрежно… Тютчев, многополезный советник, верный ценитель и судья, не был способен к постоянному занятию, к срочной работе, к строгому исполнению определенной обязанности. Настоящею службой его была беседа в обществе!»

Федор Федорович Тютчев, незаконнорожденный сын поэта

«Хотя последние 2,5 года я виделся с ним не более двух раз, но, тем не менее, в памяти моей его образ запечатлелся очень живо. Как теперь, вижу перед собой его невысокую, тщедушную фигуру, с слегка приподнятыми плечами, его бледное, гладко выбритое, худощавое лицо, с огромным обнаженным лбом, вокруг которого, падая на плечи в хаотическом беспорядке, вились мягкие, как пух, и белые, как снег, волосы. Лицо его. Это не было только человеческое лицо, а какое-то неуловимое, невольно поражающее каждого, сочетание линий и штрихов, в которых жил высокий дух гения и которые как бы светились нечеловеческой, духовной красотой. На плотно сжатых губах постоянно блуждала грустная и в то же время ироническая улыбка, а глаза, задумчивые и печальные, смотрели сквозь стекла очков загадочно, как бы что-то прозревая впереди. И в этой улыбке, и в этом грустно ироническом взгляде сквозила как бы жалость ко всему окружающему, а равно и к самому себе».

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector