0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Надежда павлович воспоминания об александре блоке

Павлович Надежда: Из воспоминаний об Александре Блоке

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ АЛЕКСАНДРЕ БЛОКЕ

1

. Передо мной книга Блока «За гранью прошлых дней»; на ней надпись:

Яблони сада вырваны,
Дети у женщины взяты,
Песню не взять, не вырвать,
Сладостна боль ее.

Это ответ на мое стихотворение:

У сада есть яблони,
У женщины есть дети,
А у меня только песни,
И мне — больно.

Строка «Дети у женщины взяты» навеяна тогдашними неосновательными разговорами нашими о будто бы предполагаемом декрете об отобрании детей у матерей для государственного воспитания.

Александр Александрович, помню, сказал: «А еще неизвестно, лучше бы или хуже, если б в свое время меня вот так отобрали».

Жизнь и творчество были для него нераздельны.

Раз он сказал о своих стихах: «Это дневник, в котором бог мне позволил высказаться стихами».

Но в жизни было — «настоящее» и «игра». Такая же резкая черта была для Блока между «настоящим» в творчестве и «литературой». В устах Блока «литература» и «игра» были словами страшными, осуждающими.

Мучительной «игры» наших дней и не вынес он.

Все, что возникало или пыталось возникнуть в годы революции, интересовало его. Таков был, например, его интерес к Пролеткульту — до тех пор, пока он не почувствовал «игры». Мне пришлось около двух лет проработать ответственным работником в Пролеткульте (сначала в московском, а потом в самарском) об руку с пролетарскими поэтами, и потому я многое могла рассказать Александру Александровичу. Блок знал петербургский Пролеткульт и относился к нему отрицательно; к идее особой пролетарской культуры — также; но поэты-пролетарии его интересовали. В них думал он найти звук той стихии, которая заговорила с ним в 1918 году голосом «Двенадцати».

Ему хотелось видеть в них каких-то новых людей — иной породы, иного мира. Раз он полушутя спросил меня: «Что ж, они так же влюбляются, как мы?»

Однажды он прочел мою статью в «Творчестве» о пролетарских поэтах, отметил логичность построения, а потом, помолчав, сказал: «А ведь статья ваша им не за здравие».

— Но и не за упокой.

— Да. только они еще не выразители.

Александр Александрович подарил мне свой экземпляр «Монны Лизы» Герасимова. Там есть пометки. Отчеркнуты строфы:

Вся — жизнь, вся — в бронзовом загаре,
Вся — смехострунный хоровод,
С игрою глаз призывно-карих,
К нам поступила на завод.

Тебе, как маю, были рады
И пением твоим пьяны,
Но вот чугунные снаряды
Твоей рукой заряжены.

Блок сказал мне, что это ему нравится.

Девятая песня, аллитерированная на «ж», носит такую пометку: «ж неудачно».

«Завод весенний» того же поэта ему не нравился; отмечал он влияние Брюсова.

Блок был очень строг в суждениях и о своем, и о чужом творчестве.

Я помню, однажды я читала ему одну неудачную свою поэму, написанную пятистопным ямбом. Блок выслушал, а потом сказал: «Ямб-то у вас Алексея Толстого, а не Пушкина». Я возразила: «То Пушкин, а то я». Но Блок оборвал меня: «Но вы живете и после Толстого и после Пушкина».

Несколько раз мы говорили с Блоком о его творчестве. Я сказала ему, что ставлю его наравне с Лермонтовым, а с Пушкиным — нет. Александр Александрович ответил печально и серьезно: «Они (Пушкин, Лермонтов) жили в культурную эпоху, а мы всю жизнь провели под знаком революции. Когда я начинал писать, то думал, что хватит сил на постройку большого здания, а не вышло».

«Большевики не мешают писать стихи, но они мешают чувствовать себя мастером. Мастер — тот, кто ощущает стержень всего своего творчества и держит ритм в себе».

Потом неожиданно спросил меня: «Что же, и вы думали, что Прекрасная Дама превратилась в Незнакомку, а потом в Россию?»

Я сказала: «Когда-то, давно — да. А когда поняла, — конечно, нет».

Александр Александрович улыбнулся: «Ну, конечно, я знаю, что вы так не думаете. А то я, как услышу от кого-нибудь о превращениях, так махаю рукой и отхожу. Значит, ничего не поняли!»

В другой раз он спросил меня: «А пьесы мои вы понимаете?»

— Да, кроме «Короля на площади». Я честно прочла его раз пятьдесят, но ничего не поняла.

— Это петербургская мистика.

Еще о пьесах: «Я писал сначала стихи, потом пьесу, потом статью». (На одну тему.)

Больше всего Блок любил свой первый том. «Там мне открылась правда». Раз он прочел стихотворенье «Поле за Петербургом» — и сказал: «Так все и вышло». 1

Когда мы воздвигали зданье,
Его паденье снилось нам 2 .

Однажды он пришел ко мне хмурый и постаревший, взял у меня со стола свой третий том и открыл «О чем поет ветер».

— А это вам нравится?

— Совсем не нравится. То есть стихи прекрасные. но это такая усталость. Уже и борьбы нет. Душа — как в гробу.

— Да! — как бы с удовольствием сказал он. — Мне было очень скверно, когда я писал это.

Осенью 1920 года в Петербург приехал поэт Мандельштам и читал в Союзе поэтов свои стихи. Одно из них было посвящено Венеции 3 .

Через несколько дней мы с Александром Александровичем вспомнили об этом чтении и отметили, что Венеция поразила обоих (и Блока и Мандельштама) своим стеклярусом и чернотой. Разговор перешел на «Итальянские стихи» Александра Александровича, и я сказала, что больше всего люблю «Успение» и «Благовещение».

— А что, «Благовещение», по-вашему, высокое стихотворение или нет?

— Высокое. — ответила я.

— А на самом деле нет. Оно раньше, в первом варианте, было хорошим, бытовым таким. — с жалостью в голосе сказал он 4 .

«Бытовым». Быт не случаен в творчестве Блока. Блок умел ходить по земле («Если б я вздумал бежать, я, вероятно, сумел бы незаметно пройти по лесу, притаиться за камнем»), и Блок чувствовал связь человека с землей.

В минуты надежды на возврат творчества он мечтал кончить «Возмездие». Ему хотелось увидеть в русской поэзии возрождение поэмы с бытом и фабулой. Там, где Блок ощущал быт, там он ощущал культуру или зачатки культуры и возможность для художника чувствовать себя мастером. Правда, сказавшаяся ему в зорях Прекрасной Дамы, действенно могла и должна была выявить себя в новых формах жизни, значит — и быта.

Блок — великий мистический поэт — был и великим реалистом. У него было то «духовное трезвение» (по слову «Добротолюбия»), которое позволяло ему и видеть недоступное нам, и предчувствовать, как оно должно отразиться на земле.

2

У меня есть книга Блока. На ней написано: «В дни новых надежд. Август 1920 г.».

Об этих днях хочется мне вспомнить, потому что это были дни, может быть, «последних надежд» в жизни Блока. В те дни я встречалась с ним часто, потому что была секретарем президиума петербургского отделения Всероссийского союза поэтов он — председателем.

От тех дней остался у меня памятный протокол заседания. Вот выписка оттуда:

«Тов. Блок настоятельно указывает на необходимость работы в районах».

Когда основалось отделение Союза поэтов, стала вырабатываться программа деятельности, Блок мучительна чувствовал оторванность интеллигенции, в частности — писателей, от народа, и вот ему начинает казаться, что Союз дает возможность и поэтам объединиться и затем непосредственно идти в народные массы. Сам он раз пробовал читать, кажется, в «Экспедиции заготовления государственных знаков», но без успеха, и все-таки настаивал на этих попытках.

Надеялся он, что и свежие силы из народа войдут в Союз.

Я помню первый литературный вечер Союза в зале Городской думы. Лариса Рейснер делала доклад, Городецкий, только что приехавший с юга, читал стихи, а Блок сказал вступительное слово о значении и целях Союза.

Он говорил там о возможности общения и звал эти новые силы. 5

В то время я работала в петербургском Совете профессиональных союзов. Иногда с работы я прямо приходила к Блокам. Мне поручено было собрать материалы для плана лекций на 1920 год; союзы заполняли анкету, высказывая свои пожелания о количестве и характере лекций на заводах. Были три графы: политические, профессиональные и общеобразовательные. Александр Александрович интересовался этими анкетами и разбирал их со мной. Наибольший процент падал на общеобразовательные, и Блок считал это симптоматическим.

Работа Союза поэтов налаживалась очень медленно. Мы — поэты — люди берложные и не умеем общаться. Я помню, как Чуковский в великом изумлении говорил про самого Блока: «Я поражен. В первый раз слышу я от Александра Александровича вместо «я» — «мы». Как он близко принял к сердцу Союз!»

Председатель наш был необыкновенно добросовестен. (Впрочем, если Блок брался за какое-нибудь дело, он всегда делал его честно до конца.) Он не пропускал ни одного заседания, он входил во все мелочи. Так, у нас при Союзе служил матрос. И вот однажды Александр Александрович приходит ко мне и достает из кармана какую-то бумажку: вот, чтоб не забыть.

«Матросу нужно: 1) дать бумагу, чтоб его отпускали с корабля, 2) прописать в домкоме».

Матрос был очень мил и работящ, но однажды — с кем беды не бывает! — украл у хозяина квартиры, где помещался Союз, соусник. и хозяин в девять часов утра звонит Блоку, требуя расследования. Но Блок передал это дело товарищу председателя.

Потом он со смехом рассказывал о своих новых обязанностях. Но все же ему приходилось входить в разные мелочи — и заботиться о дровах для Союза и о хотя бы единовременных пайках в помощь нуждающимся членам, и посещать собрания. А на собраниях поэтов тоже иногда тяжко бывало. В Петербурге люди — нелюдимые, здесь даже и споров разных почти не бывает.

Сидим мы кругом стола. Мучительно молчим. Лозинский предлагает читать стихи. Начинаем по кругу. По одному стихотворению. После каждого — мертвое молчание. И вот круг кончен. Делать больше нечего. Блок упорно и привычно молчит, но спасительный голос Лозинского предлагает начать круг снова. Потом с облегчением уходим домой.

Все это в конце концов Блоку надоело. Он стал отказываться от председательствования. Но тогда весь Союз в полном составе явился к нему на квартиру просить остаться. Стояли на лестнице, во дворе. И он остался, но от дел отстранясь, а в январе, при новых выборах, председателем Союза был выбран Гумилев 6 .

Я помню дождливый вечер, и ветер с моря, и черные улицы. Только — издали искры рабочих костров. С какого-то заседания мы идем домой. Под старенькой кепкой — прекрасный и строгий профиль: профиль воина. Ему пошел бы шлем. И хрустит осеннее ароматное яблоко. Блок вечно осенью носил в кармане яблоки. и в комнате не любил их есть. Идет своей легкой, своей быстрой походкой и глядит в осеннее небо. А там ползут тяжелые тучи, затихает ветер — любимый Блоком ветер.

— Мне иногда кажется, что я глохну, — говорит Блок.

В мертвой тишине наступающего нэпа он и задохнулся. Но те, для кого слова Блока были не «литературой», а живым заветом, те в темную тихую ночь должны хранить память о заре, о той заре, во имя которой жил и умер Блок.

Примечания

Печатается: первая часть — по сб. «Феникс», кн. I. М., 1922; вторая часть — по журналу «Рупор», 1922, № 3. В дальнейшем Н. Павлович еще не раз возвращалась к воспоминаниям о Блоке, варьируя, по преимуществу, первоначальный текст («Об Александре Блоке». — «Огонек», 1946, № 28; «Памятные встречи». — «Литературная газета», 1955, № 141, 26 ноября; см. также: «Мать Блока». — «Россия», 1923, № 7). В расширенном виде «Воспоминания об Александре Блоке» Н. Павлович напечатаны: Блоковский сборник, I; то же — «Прометей», 1977, № 11.

Павлович Надежда Александровна (1895—1980) — поэт, переводчик и критик (иногда печаталась под фамилией Мих. Павлов). Училась в Псковской гимназии и впервые выступила в печати со стихами в 1911 г., в газете «Псковская жизнь». Посещала историко-филологический факультет Московских Высших женских курсов. После Октября работала в московском Пролеткульте, в 1919—1920 гг. — секретарем Внешкольного отдела Наркомпроса. Автор стихотворных сборников: «Берег» (1922), «Золотые ворота» (1923), «Думы и воспоминания» (1962, изд. 2-е, доп. — 1966), «Сквозь долгие года». Избранные стихи (1977) и ряда книжек: для детей. Центральное стихотворное произведение Н. Павлович — поэма «Воспоминания об Александре Блоке». Блоку и его памяти посвящены также многие стихи Н. Павлович в ее ранних сборниках. Знакомство Н. Павлович с Блоком (если не считать краткой встречи в Москве, в мае 1920 г.) продолжалось восемь месяцев — с 19 июня 1920 г. по начало марта 1921 г. (см.: VII, 420; Блоковский сборник, I, 494).

1. Очевидно, имеется в виду стих. 1901 г. «В день холодный, в день осенний. », в рукописи и в первых публикациях озаглавленное: «Поле за Петербургом». Замечание Блока могло относиться к заключительным строфам:

Злые времени законы
Усыпили скорбный дух.
Прошлый вой, былые стоны
Не услышишь — я потух.
Самый огнь — слепые очи
Не сожжет мечтой былой.
Самый день — темнее ночи
Усыпленному душой.

2. «Мы все простим — и не нарушим. » (I, 172).

3. «Венецейской жизни, мрачной и бесплодной. » Это стихотворение отмечено в дневнике Блока (VII, 371).

Читать еще:  Поминальные записки бланк скачать

6. О фракционной борьбе в Союзе поэтов см. в воспоминаниях. В. Зоргенфрея и Вс. Рождественского (с. 31 и 214 наст. тома).

Секретарь Крупской, дочь Оптиной

Памяти Надежды Павлович

Над Надеждой Александровной Павлович в ее преклонные годы люди посмеивались. В советские 1970-е она выглядела старомодно: шляпки и ридикюль полувековой давности, «прошлого века» платья. И главное — мысли. Мыслями Павлович была далека от всего происходившего вокруг. И это понятно: Надежда Александровна была духовной дочерью последнего соборно избранного Оптинского старца…

«Я молилась…»

Жизнь Надежды Александровны Павлович была бурной, яркой и насыщенной. Родилась она в 1895 году на территории нынешней Латвии. В 1912 году окончила Псковскую гимназию и уже тогда стала публиковать в газете «Псковская жизнь» свои первые стихи. Во время учебы в Москве на историко-филологическом факультете Высших женских курсов им. Полторацкой она познакомилась со всем «цветом» Серебряного века: В. Брюсовым, А. Белым, Вяч. Ивановым, С. Есениным, Б. Пастернаком и другими. Стихи Надежды Александровны постоянно появлялись в известных газетах, журналах и альманахах.

Как член президиума Союза поэтов в июне 1920 года Павлович приезжает в Петроград с заданием организовать Петроградское отделение Союза. Здесь она знакомится с поэтом Александром Блоком, которому и должна была предложить возгласить новую организацию. Знакомство быстро переросло в доверительные отношения.

В 1921 году произошла неожиданная трагедия — смерть Блока. Она вспоминала:

«Умер близкий мне человек… Мне нужен был учитель, который спас бы меня от прелести. Я молилась…».

Павлович могла бы стать хорошей дочерью Серебряного века и революции 1917 года

В том же году Надежда Александровна Павлович в состоянии, близком к самоубийству, приехала в Оптину за два года до окончательного закрытия монастыря.

А ведь Павлович могла бы стать хорошей дочерью Серебряного века и революции 1917 года.

Но Господь привел ее в Оптину пустынь. И Оптина навсегда поменяла ее жизнь, как меняла многие жизни прежде. Как меняет и по сей день.

Метанойя

«Чудеса превращений» здесь начались еще в конце XIV века. Существует красивая легенда о том, что некий разбойник Опта покаялся и, приняв монашество и удалившись от мирской суеты, основал монастырь. И хотя исследователи сомневаются в правдоподобности этой версии, возникновение такого предания у народа вполне объяснимо. Ведь именно покаявшийся разбойник, распятый рядом со Христом, первым наследовал Царство Небесное.

Разбойник Опта правил свой разбой
Над тихой Жиздрой, на холмах зеленых.
И рядом с Оптой стали мы с тобой,
Повинные в деяньях беззаконных.

Сюда на холм разбоя он пришел
И там, где кровь пролили душегубы,
Он храм Пречистой бережно возвел,
И лес укрыл монашеские срубы.

Через пять веков пришел в Оптину Лев Данилович Наголкин, могучий приказчик с зычным голосом и гривой густых волос. И остался послушником. После долгих странствий по разным монастырям, обогащенный духовным опытом, он вновь вернулся в Оптину — уже схимонахом Львом, вошедшим в историю как первый Оптинский старец.

Или вот еще: простой мальчик Саша Гренков, родившийся в небогатой семье в Тамбовской губернии. Живой, смышленый и бойкий… Кто бы мог подумать, что он станет известен всей России, да и всему миру. «Иди в Оптину, ты там нужен», — услышал Саша из уст затворника Илариона, подвизавшегося в Троице-Сергиевой лавре. Юноша отправился в Оптину пустынь — и уже совсем скоро Саши не стало. Появился монах Амвросий. За этими краткими строками — годы трудов, аскетической жизни, тяжёлой физической работы. Иеросхимонах Амвросий (Гренков) — самый известный Оптинский старец, прославленный Богом ещё при жизни многими чудесами, беззаветно прослуживший людям более 30 лет и снискавший от них искреннюю любовь и почитание.

Или Павел Иванович Плиханков, который, по меткому замечанию преподобного Нектария, «из блестящего военного, в одну ночь, по соизволению Божию, … стал великим старцем» преподобным Варсонофием.

Продолжать можно очень долго. Замечательный писатель, философ, публицист Константин Николаевич Леонтьев, пережив тяжелую болезнь, решил принять постриг на Афоне. Но афонские отцы направили его в Оптину пустынь, к старцу Амвросию, который в 1891 году и постриг его в монашество с именем Климент. Благословляя его отправиться на жительство в Троице-Сергиеву Лавру, старец сказал: «Мы скоро увидимся». Отец Климент там заболел и внезапно умер — через месяц после кончины любимого старца

И сколько было еще таких перемен, не засвидетельствованных ни одним документальным источником, но глубоко запечатленных в сердцах.

Единственно возможный путь

Митрополит Вениамин (Федченков), с которым Павлович познакомилась в 1940-х годах, в книге «Божьи люди» вспоминал о ней:

«Родители ее были высокими чиновниками. Еще гимназисткой она писала в местной газете стихи, подписываясь псевдонимом. В душе уже тогда была либералкой. Наступила революция. Она влилась в ее русло. Стала совсем неверующей. N.N. тогда нужна была секретарша. Она была туда приглашена. От лица правительства ей предложили поехать в монастырь и описать там рукописи…»

Н.К. Крупская ее очень любила

Старец Нектарий через своих духовных чад слышал о Надежде Александровне и знал ее восторженное отношение к революции, о ее работе секретарем у Надежды Константиновны Крупской (которая, кстати, ее очень любила) и о других обстоятельствах жизни. Узнав о желании Надежды Александровны посетить монастырь, старец Нектарий сказал, что Оптина пустынь не для таких, как она.

Через полгода она снова вернулась в обитель.

В Оптине родилась другая Павлович.

Много позже Надежда Николаевна напишет:

Мы пришли от великой печали,
Все свое растеряв в суете.
На молитве ночей не стояли,
Забывали порой о Христе.

Слишком светлых чертогов не надо
Для давно огрубелых сердец.
Нам бы здесь постоять за оградой
И к ногам Твоим пасть наконец.

Ради этого только мгновенья
Мы к Тебе, задыхаясь, брели,
Мы — последних времен поколенье,
Ослепленные дети земли.

По благословению отца Нектария она прожила при монастыре в послушании у старца два года, работая в первом Оптинском краеведческом музее (которым заведовала его основательница Лидия Васильевна Защук, впоследствии принявшая схиму с именем Августы. Была расстреляна вместе с оптинским архимандритом Исаакием).

Отец Нектарий скончался в 1928 году, благословив свою духовную дочь Надежду Павлович всегда помнить Оптину и трудиться во благо обители.

Через десять лет, 8 января 1938 года, с расстрелом архимандрита Исаакия II (Бобракова), последнего настоятеля Оптиной пустыни, закончилась земная история оптинского старчества.

Началась следующая страница жизни обители — житие преподобномучеников и исповедников Оптинских.

Два крыла

Талант Надежды Александровны поражает, по ее собственному выражению, «двукрылостью». С одной стороны — поэзия. Сборники «Берег» (1922), «Золотые ворота» (1923), «Думы и воспоминания» (1962), «Сквозь долгие года. » (1977), «На пороге» (1981), книги для детей: «Капризник Тики» (1925), «Паровоз-гуляка» (1925), «Веселая пчелка» (1930), «Коза в огороде» (1930) и др., к сожалению, малоизвестны широкому кругу читателей.

Работа Павлович «Из Евангельской истории» опубликована в «Богословских трудах» (№ 6, 1966 г.) под именем архиепископа Антония (Мельникова)

Второе «крыло» таланта Павлович раскрывается в ее. богословских статьях. Наиболее значима серьезная работа Надежды Александровны «Из Евангельской истории», опубликованная в «Богословских трудах» (№ 6, 1966 г.) под именем архиепископа Минского Антония (Мельникова). Надежда Павлович вынуждена была скрывать свое авторство, в частности, для того, чтобы не быть исключенной из Союза писателей. «Архиепископом Антонием» была позднее опубликована еще одна — самая большая из посвященных религиозной тематике статей Надежды Александровны — «Святой равноапостольный архиепископ Японский Николай», написанная в связи с прославлением святителя.

Об Оптиной пустыне Надежда Александровна всегда писала с неиссякаемой любовью. Обители Павлович посвятила удивительно музыкальную и проникновенную поэму «Оптина». Вот лишь небольшой отрывок из нее:

Неумолчных молитв отдается тепло,
Только руку к земле приложи.
В заснеженном лесу и тепло и светло,
Здесь стоишь у небесной межи.

И от белой в тяжелых проломах стены
До изъязвленных храмов Твоих,
В заповедном лесу, от сосны до сосны,
Вечный шепот молитв не затих.

Преподобные там, и казненные там,
И умершие в дальнем краю.
По кирпичикам там устрояется храм,
Очертанья его узнаю.

И уже широта,
И уже высота
Вознесенного к небу
Креста.

Надежда Александровна Павлович делала все, чтобы исполнить завещание духовного отца. В столь тяжелые годы ей удалось сдать все материалы оптинской библиотеки в Государственную библиотеку им. В.И. Ленина в Москве. Таким образом, ценнейшие материалы были сохранены. Во время работы в Красном Кресте она помогала родственникам и друзьям передавать вести и посылки заключенным (среди которых много было и оптинцев); навестила находящегося в заключении отца Сергия Мечева. Стараниями Надежды Павлович в 1974 году Оптина пустынь получила статус памятника культуры и была поставлена на государственную охрану. Перед властями на всех уровнях она добивалась полноценной реставрации обители.

Близкие Надежды Александровны вспоминали, как она, уже в преклонном возрасте, неизлечимо больная, по бездорожью, на попутках добиралась в горячо любимую Оптину.

Ирина Карклиня, знавшая Надежду Павлович в последние годы ее жизни, вспоминала:

«Маленькая чудаковатая подслеповатая старушка с удивительно ясным умом и прекрасной памятью, с железной волей и добрейшим сердцем, она жила в своем особенном внутреннем мире (…). Над ней посмеивались, не принимали всерьез, но она будто не замечала улыбок по поводу ее старомодных шляпок, ридикюлей полувековой давности и стареньких, поношенных платьев. Гуляя по пляжу или парку, с трудом поднимаясь по навощенным паркетным ступенькам в столовую, она словно плыла над людским любопытством…».

Прости меня — неверную рабу!
Непостижимую свою судьбу
Я не пойму и в восемьдесят лет.
Но вижу я своих падений след.
Во всем, что я творила на земле,
Я — только уголь, тлеющий в золе…

Надежда Александровна отошла ко Господу 3 марта 1980 года. Через семь с половиной лет, 17 ноября 1987 года, Советское правительство передало Оптину пустынь Русской Православной Церкви.

Так началась современная история обители, освященная мученической смертью трех Оптинских насельников от руки сатаниста на Пасху 1993 года. Ежедневно многочисленные паломники стекаются к святым могилам иеромонаха Василия (Рослякова), инока Трофима (Татарникова) и инока Ферапонта (Пушкарева).

Оптинский цветник

На Поместном соборе 1988 года иеросхимонах Амвросий (Гренков) был канонизирован в лике преподобного. Память его совершается 10 / 23 октября. Остальные старцы были прославлены 26 июля 1996 как местночтимые, а в 2000 году — общецерковно. 25 декабря 2009 года Священный Синод утвердил службу Собору преподобных Оптинских старцев. Русская Православная Церковь чтит память Оптинских старцев 24 октября, в день преставления первого из них — преподобного Льва.

На основании предоставленных материалов в период с 2005 по 2007 год Священный Синод Русской Православной Церкви постановил включить в Собор новомучеников и исповедников Российских ХХ века имена шестнадцати подвижников Оптиной Пустыни.

Смерти нет

Когда попадаешь в Оптину пустынь, физически ощущаешь, что смерти нет. Разве можно сказать про преподобного Амвросия, что он был? Что он давным-давно говорил свои краткие наставления, которые меня и не касаются. Нет! Он здесь и сейчас именно мне говорит: «Если хочешь иметь любовь, то делай дела любви, хоть сначала и без любви». Незримое присутствие старцев ощущается всюду: во Введенском соборе, у святого источника и, конечно же, в скиту.

Сама земля намолена годами:
Она хранит священный прах могил…
Вот по тропинке мелкими шагами
Идет старик. Он немощен на вид,
Но блещет лик незримыми лучами,
И в львиной мощи старец Леонид,
Кротчайший к слабым, перед сильным строгий,
С учениками по лесной дороге
Идет проведать новозданный скит.
Макарий с книгой, благостный Антоний
И с посохом тяжелым Моисей —
Стоите вы под храминой ветвей,
Написаны искусно на иконе,
Иконе леса, неба и лучей.

Дети Блока

№ 2013 / 27, 23.02.2015

Многие поклонники поэзии А.Блока знают его стихотворение «На смерть младенца» и делают вывод, что у Блока и Любови Дмитриевны был сын Дмитрий, названный в честь деда

РАЗВЕЯННАЯ ЛЕГЕНДА

Многие поклонники поэзии А.Блока знают его стихотворение «На смерть младенца» и делают вывод, что у Блока и Любови Дмитриевны был сын Дмитрий, названный в честь деда — Дмитрия Ивановича Менделеева, проживший всего восемь дней. О других детях Блока они даже не подозревают. Но младенец Дмитрий не был сыном Блока. Он родился от актёра труппы Мейерхольда Давидовского, с которым у Любови Дмитриевны был недолгий роман во время их совместных гастролей.

Но у самого Блока были дети: двое, а может быть и трое от разных возлюбленных. И этому факту не приходится удивляться – ведь брак Блока и Любови Дмитриевны не был браком в обычном смысле. Он держался на духовной общности этих двух людей, при полной свободе их внебрачных отношений.

В блоковедении высказывалось предположение, что при поездке в ноябре 1909 года к умирающему отцу в Варшаву, Блок встречался с польской девушкой Марией, от которой у него родился сын. Такое предположение основывалось на строках прозаического предисловия к поэме «Возмездие»:

«Тут над свежей могилой отца, заканчивается развитие и жизненный путь сына, который уступает место собственному отпрыску (…) В эпилоге должен быть изображён младенец, которого держит и баюкает на коленях простая мать, затерянная где-то в широких польских клеверных полях».

Тут надо обратить внимание на слова: «простая мать, затерянная где-то в широких польских клеверных полях». Если исходить из реалий, то они соответствуют не зимней морозной Варшаве 1909 года, а месту службы А.Блока с июля 1916 года по март 1917 года в инженерно-строительной дружине № 13 союза земств и городов (Земгор) в Полесье, недалеко от города Пинска (станция Лунинец, деревня Колбы)

Читать еще:  Молитвы в родительскую субботу

Летом 1980 года экскурсовод Московского бюро экскурсий и путешествий Анна Васильевна Булаева и журналист и блоковед Георгий Зиновьевич Блюмин отправляются в Полесье, чтобы отыскать следы А.Блока. Результаты их поездки сенсационны. От старожилов деревни Колбы они узнают, что местная девушка Мария родила от Блока в 1917 году сына, названного Фёдором. Цитирую книгу Г.Блюмина «Из книги жизни. Очерк об Александре Блоке» (Лениздат, 1982, стр. 7): «Год 1980. Деревня Колбы в Белоруссии. Вместе с заместителем председателя Пинского райисполкома Эдуардом Ивановичем Еленским я разговариваю со старожилом деревни. Среди них уже знакомые нам Н.М. Колб и С.Я. Лемешевский. Разговор, конечно, о Блоке. Показываем старикам фотографии поэта. Известные снимки Блока с курчавой шевелюрой, галстуком-бантом 1906–1907 годов особой реакции не вызывают. Но вот в руках сторожилов фронтовые снимки поэта в шинели, кителе, фуражке стройдружины. И сразу несколько возгласов: «Так гэта ж наш Федя!» Мы задаём вопросы и с огромным вниманием слушаем рассказ о девушке из деревни Колбы Марии Лемешевской. Она родилась в Восточных Карпатах под Дрогобычем, рано осталась сиротой и приехала в Колбы к родственникам. В 1916 году встречалась она здесь с каким-то военным, рассказывают старики, а в 1917 году родился у Марии сын Фёдор. К сожалению, Мария страдала наследственным туберкулёзом лёгких. Она умерла не дожив и до сорока, а в начале 1936 года умер восемнадцатилетний Фёдор…»

Итак, у нас есть свидетельство с одной стороны: односельчан и даже родственника Марии С.Я. Лемешевского. Но, может быть, военный, возлюбленный Марии Лемешевской вовсе не Блок, а другой?

Обратимся к «Воспоминаниям об Александре Блоке» Надежды Павлович, человеку одно время очень близкому поэту: «Он рассказывал мне… о реальной встрече с той девушкой, которой посвящены проникновенные предсмертные его строки в незаконченных набросках «Возмездия». Мне он имени её не назвал. Он говорил о конце рода, о справедливом возмездии, о том, что у него никогда не будет ребёнка. Я спросила: «А был?» – Был в Польше. Она была простой девушкой, осталась беременной, но я её потерял. И уже никогда не смогу найти. Может быть, там растёт мой сын, но он меня не знает, и я его никогда не узнаю (Н.Павлович. Воспоминания об Александре Блоке. Прометей, 1977 № 11, стр.242–243).

Но как мы знаем имя Мария прозвучало в черновике продолжения третьей главы поэмы «Возмездие»:

Простая девушка пред ним

Как звать тебя? – Мария.

Откуда родом ты?– С Карпат.

(А.Блок. Полное собр. соч. т. 5 стр. 72)

И то обстоятельство, что Мария родом с Карпат доказывает, что речь идёт именно о Марии Лемешевской и, следовательно, её сын Фёдор был сыном Александра Блока.

Ещё один сын А.Блока родился от жены известного критика-марксиста Петра Семёновича КоганаНадежды Александровны Нолле-Коган. Н.А. Нолле родилась в Москве в семье врача в 1888 году, закончила частную гимназию в 1907. В 1909 вышла замуж за гимназического преподавателя П.С. Когана. Продолжила образование в Сорбонне, потом в Петербургском университете. Помогала мужу переводить прозу Д.Дидро, занималась потом переводами самостоятельно, писала рассказы. Сотрудничала в журналах «Рудин», «Женское дело», «Вершины».

Впервые Н.А. Нолле-Коган увидела Блока на литературном вечере в 1912 году, весной 1913 в письме призналась ему в любви и попросила разрешения присылать ему розы. Знакомство их состоялось 28 ноября 1913 года, и с тёх пор любовь и забота Надежды Александровны сопровождала Блока до конца его жизни. Вследствие переезда семьи Коганов в 1917 году в Москву возникла интенсивная переписка. Сохранилось 40 писем Блока к Н.А.

Она помогала Блоку с продажей книг и в театральных делах поэта в Москве (с постановкой «Розы и креста», в подготовке издания «Отроческих стихов», посылала ему в голодное время продовольственные посылки).

В конце августа 1920 года Н.А. приезжает ради Блока в Петроград. В декабре или январе 1920–1921 года Н.А. пишет Блоку: «Друг мой, я жду ребёнка и его отец мой муж». В середине июня 1921 Н.А. сообщает Блоку: «Дорогой друг мой, 9 июня я родила мальчика Сашеньку. Роды были очень тяжёлые…».

В письме от 2 июля 1921 года Блок отвечает очень коротко боясь сказать лишнее: «Дорогая Надежда Александровна, ну, поздравляю Вас».

После смерти Блока Н.А. хранила тайну рождения своего сына, но после смерти мужа в 1932 году это молчание стало ненужным. Её огромное чувство к Блоку было, быть может, самым важным в её жизни. Она никогда не расставалась с письмами Блока и есть свидетельство, что она их показывала знакомым даже на пляже в Юрмале. Сын её Александр вырос со знанием своего происхождения. Об этом знали многие школьники, учившиеся вместе с А.Нолле, в том числе известный критик С.С. Лесневский. А.Нолле (9.6.1921–25.5.1990) закончил французское отделение Военного института иностранных языков. Он стал писателем-прозаиком, автором многих приключенческих книг, заслуженным работником культуры, лауреатом премий, первым заместителем председателя Совета по приключенческой и научно-фантастической литературе Союза писателей СССР. Печатался под псевдонимом Ал.Кулешов.

В пользу отцовства Блока в данном случае говорят близкие отношения между Блоком и Н.А., её приезд в Петроград в августе-начале сентября 1920 года, уверенность Н.А. в отцовстве Блока. И всё же, чтобы быть максимально объективным, несколько настораживает письмо Блока от 23 сентября 1920 года:

«Дорогая Надежда Александровна!

Хорошо, что всё кончилось благополучно на этот раз; но не думаете ли Вы, что эта игра (для женщины всё-таки игра) может быть опасной не только для тела, но и для души… По этой же причине – ещё вот что: в Вашем письме, которое я прочитал на ночь, и в том, как мы разговаривали однажды на Знаменской улице, было не совсем то, что надо. Об этом никому нельзя говорить».

Если понимать слова «всё кончилось благополучно» в том смысле, что их интимные отношения не имели никаких последствий и осложнений, то сомнения в отцовстве Блока не могут не возникнуть.

Итак, первый сын Блока от Марии Лемешевской умер в 18-летнем возрасте от туберкулёза. Александр Нолле остаётся под сомнением. Но была ещё дочь Блока Александра, о которой я слышал ещё в 1960-х годах.

В 1988 году работая в музее-заповеднике А.Блока Шахматово, я лично познакомился с Александрой Павловной Люш – дочерью Блока, жившей в Ленинграде на Бассейной улице.

Прежде всего о фамилии: Люш – это фамилия мужа Александры Павловны, инженера Дмитрия Васильевича, с которым она развелась за несколько лет до нашей встречи. У супругов Люш родился сын Андрей, у которого есть трое сыновей. А вот отчество Павловна требует пояснений.

«Придя на должность руководителя БДТ, Блок подружился с ведущим актёром театра Николаем Монаховым. А брат того – Павел ухаживал за вдовой морского офицера – некоей Марией Сергеевной Сакович, тоже назначенной в БДТ главврачом. Шумной компанией все они часто сиживали у неё дома на Мойке. А летом 1920 года пропадали на даче у Монаховых в живописном месте на берегу Ореджа… Тут то Блок и обратил внимание на 27-летнюю соседку Александру Чубукову. Обаятельная сестра милосердия как и Мария Сакович живо интересовалась театром, музыкой, поэзией… и вскоре Шура стала равноправной участницей весёлых прогулок на реку и в лес» (С.Сеничев. Александр и Любовь. М., «Вагриус», 2007).

С.Сеничев относит строки из черновиков «Возмездия» именно к Шуре Чубуковой:

Там, где скучаю так мучительно,

Ко мне приходит иногда

Она бесстыдно упоительна

И унизительно горда.

1 мая у Александры Чубуковой родилась дочь, названная в честь отца Александрой. Через несколько дней вследствие тяжёлых родов и обострения туберкулёза А.Чубукова скончалась. Мария Сергеевна Сакович взяла на воспитание, а потом удочерила девочку. Первоначально в свидетельстве о рождении в графе отец был прочерк. Позднее ей дал своё имя Павел Монахов. Так Александра Сакович стала Павловной.

Несколько лет Александра провела в школе-интернате (бывшем институте благородных девиц). Болела, помещалась в школу-санаторий. После окончания школы не сразу себя нашла. Поступила на биологический факультет, вскоре бросила. Потом в 1941 поступила в медицинский институт, была со своим курсом вывезена в начале 1942 года в Пятигорск и вскоре оказалась в немецкой оккупации, чуть не была расстреляна. В 1943 году вернулась в Ленинград. 5 лет училась в художественном училище и потом работала декоратором в разных театрах.

Александра Павловна знала от приёмной матери, что Блок посещал их дом, склонялся над её кроваткой, напевал колыбельную собственного сочинения:

Про заморский край,

Если будешь пай.

Расскажу сказочку про кикимору рогатую

И про белочку хвостатую,

Спят луга, спят леса

Пала свежая роса.

В небе звёздочки горят,

В речке струйки говорят.

К нам в окно луна глядит,

Малым детям спать велит.

А.П. рассказывала, что колыбельная была записана Блоком в записную книжку. Были и фотографии Блока, карандаш (не простой), ещё какие-то мелочи. Всё это М.С. Сакович сожгла в печке зимой 1941 года, после обыска ночного патруля, привлечённого отблесками качающейся форточки. А.П. показала мне дневник М.С. Сакович, посвящённый детским годам Александры и разрешила взять его для копирования.

Я попросил А.П. написать автобиографию и выслать мне в Москву. Привожу цитату из письма А.П., адресованного автору (май 1988 года):

«Насчёт моей биографии – нужно ли это кому-нибудь? Насчёт рождения сама точно не могу сказать. Мама мне об этом не говорила ничего определённого! Опять же по разным сведениям… фигурировала фамилия Чубуковой, которая вскоре т.е. чуть ли не в 1921 году скончалась от туберкулёза… Вы, наверное, можете написать Елене Борисовне Фирсовой от моего имени, она скорее Вам скажет».

Я написал артистке на покое Е.Б. Фирсовой с вопросом, что она знает о происхождении и жизни А.П. Люш (Сакович). Е.Б. была на 8 лет старше А.П. и воспитывалась в детдоме, где врачом работала М.С. Сакович. А.П.-Алю – Е.Б. знала с рождения. Ответ пришёл уже в ноябре 1988 года. Привожу некоторые выдержки из этого письма:

«…Я попала в детдом (бывшая Демидовская гимназия) в 1920 году в 7-летнем возрасте. Врачом в детском доме была Мария Сергеевна Сакович…

Через год у неё появился грудной ребёнок и сведения были такие, что в близкой ей семье умерла только что родившая мать и очень болен (смертельно) отец. М.С. взяла этого ребёнка и усыновила.

…Однажды М.С. мне сказала, что отец Али Блок, что у неё много его писем, но она должна их уничтожить. Разговор об этом возникал не однажды, а сравнение лиц Блока и Али не вызывало сомнений, сходство поразительное!»

Из этих писем подтверждается самое главное: Александра Павловна Люш (Сакович) была дочерью А.Блока. Понятна и позиция Марии Сергеевны как приёмной матери, выходившей и воспитавшей Александру – не раскрывать подлинную её мать.

Мы видим, что и сама Александра, после смерти М.С. активно ищет разгадку своего происхождения. Остаётся, правда, без ответа вопрос, что связывало Блока и М.С. кроме его лечения. По словам Фирсовой у М.С. было много писем Блока, что предполагает какие-то важные отношения. Это «множество» писем можно объяснить двояко. Или у Блока был роман с М.С., или Блок, зная о беременности Чубуковой ещё с августа 1920 года и её болезни туберкулёзом, тревожился о состоянии здоровья своей возлюбленной и матери своего ребёнка и обращался к соседке по даче, подруге и врачу своей возлюбленной — Марии Сергеевне за сведениями о ней.

Я считаю факт отцовства Блока по отношению к Александре Люш установленным и очень жаль, что официальное блоковедение и государство в лице В.Орлова и других этот факт не признало и Александра Павловна так и умерла не дождавшись признания, окружённая скептицизмом общества.

Итак, мы знаем, что Блок имел детей и что род его не пресёкся с ним и продолжается на земле.

Развеяна и легенда, что в результате болезни Блок не мог иметь детей.

Анна Ахматова Воспоминания об Александре Блоке

Воспоминания об Александре Блоке

В Петербурге осенью 1913 года, в день чествования в каком-то ресторане приехавшего в Россию Верхарна, на Бестужевских курсах был большой закрытый (то есть только для курсисток) вечер. Кому-то из устроительниц пришло в голову пригласить меня. Мне предстояло чествовать Верхарна, которого я нежно любила не за его прославленный урбанизм, а за одно маленькое стихотворение «На деревянном мостике у края света».

Но я представила себе пышное петербургское ресторанное чествование, почему-то всегда похожее на поминки, фраки, хорошее шампанское, и плохой французский язык, и тосты — и предпочла курсисток.

На этот вечер приехали и дамы-патронессы, посвятившие свою жизнь борьбе за равноправие женщин. Одна из них, писательница Ариадна Владимировна Тыркова-Вергежская, знавшая меня с детства, сказала после моего выступления: «Вот Аничка для себя добилась равноправия».

В артистической я встретила Блока.

Я спросила его, почему он не на чествовании Верхарна. Поэт ответил с подкупающим прямодушием: «Оттого, что там будут просить выступать, а я не умею говорить по-французски».

К нам подошла курсистка со списком и сказала, что мое выступление после блоковского. Я взмолилась: «Александр Александрович, я не могу читать после вас». Он — с упреком — в ответ: «Анна Андреевна, мы не тенора». В это время он уже был известнейшим поэтом России. Я уже два года довольно часто читала мои стихи в Цехе поэтов, и в Обществе Ревнителей Художественного Слова, и на Башне Вячеслава Иванова, но здесь все было совершенно по-другому.

Читать еще:  Похороны и поминки

Насколько скрывает человека сцена, настолько его беспощадно обнажает эстрада. Эстрада что-то вроде плахи. Может быть, тогда я почувствовала это в первый раз. Все присутствующие начинают казаться выступающему какой-то многоголовой гидрой. Владеть залой очень трудно — гением этого дела был Зощенко. Хорош на эстраде был и Пастернак.

Меня никто не знал, и, когда я вышла, раздался возглас: «Кто это?» Блок посоветовал мне прочесть «Все мы бражники здесь». Я стала отказываться: «Когда я читаю „Я надела узкую юбку“, — смеются». Он ответил: «Когда я читаю „И пьяницы с глазами кроликов“, — тоже смеются».

Кажется, не там, но на каком-то литературном вечере Блок прослушал Игоря Северянина, вернулся в артистическую и сказал: «У него жирный адвокатский голос».

В одно из последних воскресений тринадцатого года я принесла Блоку его книги, чтобы он их надписал. На каждой он написал просто: «Ахматовой Блок». (Вот «Стихи о Прекрасной Даме».) А на третьем томе поэт написал посвященный мне мадригал: «Красота страшна, вам скажут…» У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал и меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. Не случайно это стихотворение написано испанской строфой романсеро. И в последнюю нашу встречу за кулисами Большого драматического театра весной 1921 года Блок подошел и спросил меня: «А где испанская шаль?» Это последние слова, которые я слышала от него.

В тот единственный раз, когда я была у Блока, я между прочим упомянула, что поэт Бенедикт Лившиц жалуется на то, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи. Блок не засмеялся, а ответил вполне серьезно: «Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой».

Летом 1914 года я была у мамы в Дарнице, под Киевом. В начале июля я поехала к себе домой, в деревню Слепнево, через Москву. В Москве сажусь в первый попавшийся почтовый поезд. Курю на открытой площадке. Где-то, у какой-то пустой платформы, паровоз тормозит, бросают мешок с письмами. Перед моим изумленным взором неожиданно вырастает Блок. Я вскрикиваю: «Александр Александрович!» Он оглядывается и, так как он был не только великим поэтом, но и мастером тактичных вопросов, спрашивает: «С кем вы едете?» Я успеваю ответить: «Одна». Поезд трогается.

Сегодня, через 51 год, открываю «Записную книжку» Блока и под 9 июля 1914 года читаю: «Мы с мамой ездили осматривать санаторию за Подсолнечной. Меня бес дразнит. — Анна Ахматова в почтовом поезде».

Блок записывает в другом месте, что я вместе с Дельмас и Е. Ю. Кузьминой-Караваевой измучила его по телефону. Кажется, я могу дать по этому поводу кое-какие показания.

Я позвонила Блоку. Александр Александрович со свойственной ему прямотой и манерой думать вслух спросил: «Вы, наверное, звоните, потому что Ариадна Владимировна Тыркова передала вам, что я сказал о вас?» Умирая от любопытства, я поехала к Ариадне Владимировне на какой-то ее приемный день и спросила, что сказал Блок. Но она была неумолима: «Аничка, я никогда не говорю одним моим гостям, что о них сказали другие».

«Записная книжка» Блока дарит мелкие подарки, извлекая из бездны забвения и возвращая даты полузабытым событиям: и снова деревянный Исаакиевский мост, пылая, плывет к устью Невы, а я с моим спутником с ужасом глядим на это невиданное зрелище, и у этого дня есть дата — 11 июля 1916 года, отмеченная Блоком.

И снова я уже после Революции (21 января 1919 г.) встречаю в театральной столовой исхудалого Блока с сумасшедшими глазами, и он говорит мне: «Здесь все встречаются, как на том свете».

А вот мы втроем (Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале в первые дни войны (Гумилев уже в солдатской форме). Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев».

А через четверть века все в том же Драматическом театре — вечер памяти Блока (1946), и я читаю только что написанные мною стихи:

Надежда Павлович

Надежда Александровна Павлович (1895-1980) — поэт, переводчик, критик

Росла на севере России, родившись на Лифляндской губе. Детские годы Н.А.Павлович провела в Латвии, где ее отец служил мировым судьей. С 1905 года Н. Павлович жила в городе Новоржев Псковской губернии. Получила образование в Пскове в Александровской женской гимназии (ныне ул. Гоголя, д.8), которую окончила в 1912 году с золотой медалью.

Русская, главным образом псковская старина, сочеталась в сознании гимназистки с образами из Евангелия, из романов В.Скотта. Важным поэтическим открытием был в это время М.Ю. Лермонтов.

Первые стихи ее увидели свет в газете псковской гимназии «Псковская жизнь» (1911 г.). Страстное желание продолжить образование побудило молодую девушку ехать в столицу. Павлович становится слушательницей Высших женских курсов в Москве, затем участником литературного кружка при журнале «Млечный путь» (1915 г.). Войдя в литературные круги, молодая поэтесса знакомится с С. Есениным, Б. Пильняком, слушает лекции Б. Белого, ее стихи рецензирует В. Брюсов, в соавторстве с другими поэтами она пишет сценарий «Зовущие зори».

В годы гражданской войны Надежда становится секретарем Московского пролеткульта и позднее — секретарем президиума внешкольного отдела наркомпроса. В эти годы она работает под руководством Брюсова, наставниками ее поэтического творчества становятся В. Иванов и А. Белый. Часто встречается она и с А. Блоком, который укрепил ее в правильности выбранного пути. Павлович еще при жизни поэта пишет посвященные ему стихи: «Мне снилось, ты гибнешь в жестоком бою…», «Поэма», в которых Блок воспет как личность, как художник.

В стихах 20-х годов Павлович предстает человеком с богатым внутренним миром, насыщенным тревогами и сомнениями, высоким накалом чувств. Творчество поэтессы критики рассматривали как следующее блоковской традиции, близость ее стихов — стихам А. Ахматовой и М. Цветаевой, традициям русской женской поэзии. «В тишине непоправимой…», «Золотые ворота на белом снегу…», «И опять от меня отступили…» — эти стихи перекликаются с произведениями Ахматовой, с которой поэтесса была знакома лично.

В отдельных стихах Павлович создает образ погибающей и воскресающей России, спасающей свою душу в недрах народных преданий. В 1923 году, оставив литературную деятельность, поэтесса уходит в Оптину пустынь, где становится послушницей отца Нектария, последнего хранителя разоренной святыни.

«Так вот моя слава, И вот мой покой Над тихой и древней Калужской рекой», — обретя душевное равновесие и умиротворенность, поэтесса вновь возвращается к литературе. Она издает книги для детей.

На протяжении всей жизни Надежда Павлович возвращается к воспоминаниям о Блоке, его творчестве. Ею написана поэма «Воспоминания об Александре Блоке» (1939-1946 гг.) — довольно достоверное описание эпизодов жизни поэта в 1920-1921 годах. Особое место в творчестве Павлович в 60-е годы занимают место «Воспоминания о Блоке», где вновь воспроизводятся отдельные эпизоды жизни поэта, однако описанные более детально и уже в прозаическом варианте.

В годы Великой Отечественной войны публикуются два сборника патриотических стихов Н. А. Павлович, она активно занимается переводами. Наиболее известны и удачны ее переводы с латышского стихов Я. Райниса.

Красочные, яркие и сочные образы писателей и поэтов, с которыми встречалась Павлович, предстают перед нами в цикле «Современники», куда вошли стихи, посвященные М. Горькому, В. Брюсову, В. Иванову, А. Ахматовой, С. Есенину. Талантливо написан цикл стихов «Пушкин в Михайловском». Разнообразие творчества Павлович проявляется в ее критических статьях «Поэты пролеткульта (1921 г.)», «Письмо из Петербурга: Петербургские поэты» (1922 г.), «Московские впечатления: Письмо из Москвы» (1922 г.).

Воспоминания о далеком детстве, об отрочестве, прошедшем на Псковщине, звучат в цикле стихов «В родном Пскове», написанном в 1963 году. В 1966 году выходит книга стихов «Думы и воспоминания». В 1977 — сборник стихов «Сквозь долгие годы: Избранные стихи». Это был последний прижизненный сборник.

Умерла Надежда Александровна Павлович 3 марта 1980 года в Москве.

Все последние годы жизни поэтесса создавала религиозно-духовные стихи. В них звучат мотивы покаяния и очищения, мотивы бессонной совести и пришедшей с годами и испытаниями мудрости, ясности и покоя просветленной души, нашедшей смысл жизни.

Надежда павлович воспоминания об александре блоке

Павлович Надежда Александровна (17[29].09.1895—3.03. 1980), поэтесса. Училась на Высших женских курсах в Москве. Печатается с 1912. В сборниках «Берег» (1922), «Золотые ворота» (1923), «Думы и воспоминания» (1962) Павлович выступила как лирик, близкий блоковской традиции. В 1925—32 опубликовала серию книг для детей: «Капризник Тики» (1925), «Паровоз-гуляка» (1925), «Веселая пчелка» (1930), «Коза в огороде» (1930) и др. В годы Великой Отечественной войны выпустила 2 сборника патриотических стихов. Автор интересных «Воспоминаний об Александре Блоке» («Блоковский сборник», Тарту, 1964).

Все последние годы она писала религиозно-духовные стихи. Некоторые из них опубликованы после ее смерти. В этих стихотворениях развиваются мотивы покаяния, очищения, мотивы бессонной совести; но основное содержание их — умудренность, ясность и покой просветленной души, нашедшей наконец смысл жизни:

«И золотая Купина
В пустыне зацвела,
И входит в сердце тишина,
Прозрачна и светла»

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа — http://www.rusinst.ru

Павлович Надежда Александровна [17(29).9.1895, мыс Лаудон Лифляндской губ.— 3.3.1980, Москва] — поэтесса, мемуарист, критик, переводчик. Училась в псковской гимназии.

В 1911 в газете «Псковская жизнь» напечатала первые стихи. В середине 1910-х переезжает в Москву, где посещает лекции на Высших женских курсах, становится членом литературного кружка при журнале «Млечный путь» (1915-16), в котором участвовали также С.Есенин и Б.Пильняк. В 1918 в соавторстве с М.Герасимовым, С.Есениным и С.Клычковым пишет сценарий «Зовущие зори». В годы Гражданской войны была секретарем Московского пролеткульта, секретарем президиума внешкольного отдела Наркомпроса, членом президиума Союза поэтов, в котором председательствовал В.Брюсов. Знакомится Павлович и с другими знаменитыми символистами: А.Белым и Вяч.Ивановым, представляет на их суд свои стихи, увлекается лекциями Белого.

В июне 1920 приезжает в Петроград с заданием организовать Петроградское отделение Союза поэтов и предложить возглавить его А.Блоку. Выполнив задание, Павлович остается в Петрограде до марта 1921, все это время постоянно, тесно и дружески общаясь с автором «Двенадцати». Это общение определило основную тему поэтических и мемуарных произведений Павлович: с Блоком и его влиянием связаны многие стихи из первых ее и, как потом оказалось, основных сб. «Берег» (1922) и «Золотые ворота» (1923); сразу после смерти поэта она пишет мемуарные статьи о нем («Из воспоминаний об Александре Блоке» // Феникс. Кн.I. М., 1922; «Из воспоминаний о Блоке» // Рупор. 1922. №3). Много лет спустя Павлович создает поэму «Воспоминания об Александре Блоке» (1939-46). К 25-летию со дня смерти поэта она опубликовала статью «Об Александре Блоке» (Огонек. 1926. №28). Наконец, в 1964 в тартуском «Блоковском сборнике» появляются ее наиболее полные «Воспоминания об Александре Блоке», отличающиеся от ее одноименной поэмы большей обстоятельностью в обрисовке Блока, его родных и близких (матери, жены, друга Е.П.Иванова), литературной жизни Петрограда тех лет и своих собственных, весьма близких, отношений с великим поэтом. По словам Павлович, Блоку нравилось ее четверостишие: «У сада — есть яблони, / У женщин — есть дети, / А у меня — только песни, / И мне — больно»,— в ответ на которое он написал на своем сб. «За гранью прошлых дней» (1920), подаренном ей, четверостишие: «Яблони сада вырваны, / Дети у женщин взяты, / Песню не взять, не вырвать, / Сладостна боль ее».

В начале 1920-х Павлович выступает (под псевдонимом Михаил Павлов) как критик со статьями и рецензиями, посвященными в основном современной поэзии. Она рецензирует, в частности, 1-й том «Собрания сочинений Александра Блока» (Пг.: Алконост, 1922) — см.: Книга и революция. 1922. №7. С.55-56; книгу новых стихов А.Белого «Звезда» (1922) и его воспоминания о Блоке, опубликованные в редактируемом им альманахе «Эпопея» (М.; Берлин. 1922. №1) — см.: Книга и революция. 1922. №9-10. С.64-65.

В 1923 Павлович оставила на время литературу и стала послушницей последнего старца Оптиной пустыни отца Нектария. О своих религиозно-духовных исканиях она рассказала в ряде стих, из сборника «Сквозь долгие годы» (1977) и в книге размышлений «Победитель смерти» (2000).

В годы Великой Отечественной войны Павлович пишет патриотические стихи, вошедшие в ее сб. «Шелка победы» (1943) и «Бранные кони» (1944), изданные в Сталинабаде.

В 1962 (2-е изд.: 1966) вышла книга Павлович «Думы и воспоминания», в которую, кроме поэмы «Воспоминания об Александре Блоке» и избранной лирики 1920-55, вошел цикл мемуарных стих. «Современники» (о Горьком, Маяковском, Брюсове, Есенине и Ахматовой). Поэтические произведения Павлович религиозного содержания в основном стали публиковаться в годы горбачевской перестройки: поэма «Оптина» (Москва. 1991. №7), стихотворение «Причащение» (Храм. 1991. №1) и другие.

Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 3. П — Я. с. 9-10.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector