5 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Трагедия в беслане воспоминания выживших

Дневник 14-летней школьницы, выжившей в Беслане: «Именно шахидки с ледяным взглядом вселяли ужас»

Захват школы в Беслане рассказан словами школьницы — 14-летней Агунды Ватаевой, которая 1 сентября 2004 года оказалась среди 1200 заложников, получила опасные ранения, но выжила и, придя в себя, сразу же записала в дневник все, что произошло в те страшные дни. В том теракте девочка потеряла маму, которая работала в школе учительницей начальных классов. Женщина стала одной из 334 погибших. Отрывки из дневника ее дочери публикует во вторник «Московский комсомолец», хотя сама Агунда (ник agunya) поделилась своими воспоминаниями в «Живом Журнале» еще два года назад.

Как пишет школьница, началось все с выстрелов — человек с густой бородой в камуфляже бежал за тремя мальчиками и стрелял в воздух. Сначала у нее мелькнули мысли о розыгрыше или «очередной проверке», но тут стрельба началась со всех сторон, и людей погнали в сторону котельной.

«Мы сбились в кучу. На асфальте валялись потоптанные букеты, туфли, сумки. Мы сидели у стены котельной. Люди в масках и с автоматами приказали нам молчать и подходить к спортзалу. Мы кинулись к дверям спортзала. В голове вертелось правило, которое нам твердили учителя: «В чрезвычайной ситуации главное — не паниковать». Не паниковать было невозможно. Это чувство охватывало все тело, весь разум, все сознание. Хотелось бежать куда-то в толпу, подальше, где-нибудь спрятаться, скрыться. » — вспоминала она.

Первое убийство заложника и «вселявшие ужас шахидки с ледяным взглядом»

Вскоре последовало и первое убийство. По словам девочки, люди паниковали, многие были в истерике, и боевики потребовали замолчать, пригрозив в противном случае убить поднятого ими мужчину. «Мы старались, но страх и паника не отпускали. Раздался выстрел. Мужчину убили», — пишет бывшая заложница.

После этого «наступила мертвая тишина», только плакали и кричали дети. Террористы приказали выбросить все телефоны и сумки, заявив, что расстреляют 20 человек, если услышат телефонный звонок. Однако многие еще надеялись, что им удастся спрятать мобильники, однако после неоднократно повторенной угрозы и уговоров учителей с телефонами расстались даже самые упрямые.

К тому времени боевики уже разложили взрывчатку, вспоминает Агунда и описывает двух шахидок, которые стояли поблизости. «Они были в парандже, и их лиц не было видно. Только глаза и ноги. Они были в спортивных штанах и кедах. В одной руке у них были пистолеты, а другую они держали на кнопках от поясов. И еще у них ледяной, неживой взгляд. Именно женщины вселяли необъяснимый страх и ужас», — признается она.

Боевик с огромным шрамом на шее

Девочка также описала одного из боевиков, чье лицо показалось ей «очень знакомым». По ее оценке, ему было 35-38 лет, и у него был «огромный шрам на шее».

Отметим, в статье «Новой газеты», опубликованной в ноябре 2008 года под заголовком «Террористы-агенты. Неизвестные подробности бесланской трагедии», говорится:
«Очень многие свидетели из числа бывших заложников во время следствия и на судах по бесланскому теракту говорили о том, что среди мертвых террористов они не опознают тех, кто на самом деле участвовал в захвате школы N1. Среди отсутствующих боевиков чаще всего бывшие заложники упоминают о террористе по имени Али, невысокого роста, с безобразным шрамом от уха до шеи под подбородком».

«Этот Али играл заметную роль среди террористов, в том числе вел переговоры с представителем оперативного штаба, сотрудником осетинского УФСБ Зангионовым. Этот Али не был обнаружен среди мертвых террористов. Потерпевшие предположили, что Али мог уйти из бесланской школы. Судя по запросу следователя прокуратуры И. Ткачева и ответу на этот запрос и.о. начальника УФСБ РСО-А В. Левитского, следствие также не уверено в смерти террориста Али», — сообщало издание.

«НГ» также писала, что в результате оперативно-розыскных мероприятий по установлению личности террориста со шрамом в поле зрения ФСБ попал некий уроженец Чечни Руслан Дирьясов по кличке Дирез, 1976 года рождения, носивший мусульманское имя Сейфула. По возможным местам жительства в Чечне и Ингушетии его так и не обнаружили.

Как написано в дневнике 14-летней Агунды Ватаевой, этот боевик со злостью велел ее подруге «закрыть свой стыд», имея в виду открытые колени. Он кинул ей какой-то пиджак, та сразу накрыла ноги. Агунда пишет: «После этого мне стало чуть легче. «Хоть насиловать не будут», — подумала я».

Опять же, отметим, еще одна бывшая заложница, 12-летняя Дзера Дзестелова, чей рассказ «Известия» публиковали в первые дни после трагедии, называла террориста со шрамом «добрым». «Был еще один добрый. Ему даже женщина одна сказала: «Но вы же добрый». А он как закричит: «Не разговаривайте со мной!» Там же были женщины с грудными детьми, а грудные — они же постоянно плачут, не понимают, есть хотят. Так вот этот боевик подошел к одному ребенку, попытался даже его успокоить. Ну не плачь, говорит, ути-пути. Но ребенок не успокоился. Успокоишься тут, когда такой страшный подошел. Он был без бороды и без усов. А на шее у него был шрам, как будто ему когда-то горло перерезали».

«Самое лучшее воспоминание из ада»

Первый взрыв прогремел 1 сентября часов около пяти, вспоминает 14-летняя бывшая заложница. Спустя несколько минут боевики завели одного раненого мужчину из десяти, которых ранее вывели из зала. Медсестре не разрешили принести лекарства из кабинета, и раненому попытались помочь подручными средствами. Что с ним потом стало, девочка не знает — он долго лежал возле них, а потом «его уже не было».

К концу дня жажда и жара забили чувство голода, пишет школьница в дневнике. Пить хотелось так, что, когда к вечеру пошел дождь, сидевшие у выбитых окон стали хватать ртом дождинки. «Мама накрывала меня и девочек своим пиджаком, а я все время вылезала из-под него — под дождь. Мне было так хорошо! По-моему, самое лучшее воспоминание из этого ада», — рассказывает она.

К концу первого дня стало известно о требованиях террористов, и у кого-то из взрослых вырвался комментарий: «Отсюда живыми мы не выйдем». При этом террористы «весь день бегали по залу и кричали: «Никто не выходит на связь! Никому вы не нужны, мы все вместе сдохнем!»

«После их слов директор школы Лидия Александровна (Цалиева. — Прим. ред.) сказала: «Тут есть дети Мамсурова (речь о Теймуразе Мамсурове, нынешнем главе Северной Осетии, который в 2004 году возглавлял местный парламент; в заложниках в школе тогда оказались его сын и одна из дочерей. —Прим. ред.) — может, к нему?» — «Кто?» И тут встали Замка и ее брат. Их повели куда-то, видимо, в учительскую. Их сдала Лидия Александровна. Даже мы, дети, поняли: это предательство», — пишет девочка.

Про директора она также рассказывает, что у той были кое-какие лекарства, и сама она то и дело глотала валидол. Но когда матери детей, которым от голода и духоты становилось плохо до обмороков, просили у нее лекарства, «она отвечала: «Больше нет», — и проглатывала очередную таблетку».

Самый длинный день

Второй день, по воспоминаниям Агунды Ватаевой, был самым длинным. Террористы перестали раздавать людям воду, ссылаясь на то, что она отравлена, выборочно пускали в туалет: возле входа туда «образовалась огромная очередь, которую боевики время от времени боевики разгоняли криками и угрозами».

Иногда террористы вели переговоры по мобильнику, то крича в трубку, то шутя. Заложникам говорили, что никто их не спасет и все они сдохнут. У людей без движения затекали ноги и руки, день тянулся крайне медленно, не было никаких новостей. Однако ближе к вечеру отпустили матерей с грудными детьми, после чего атмосфера в зале «стала легче».

Также к вечеру боевики, «в которых проснулось что-то человеческое», предложили пожилым людям и учителям переместиться в тренажерный зал, где было прохладнее. А перед этим, еще днем, террористы отказали в просьбе помочь пожилому мужчине, которому стало плохо, заявив: «Пусть умирает». Сидевшая рядом с ним женщина, вдова, принялась ругаться и кричать, что вывело боевиков из себя. «Кто-то из них приставил дуло автомата к лицу этой женщины. Она продолжала: «Стреляй!» К боевикам подбежала директор школы: «Мальчики, не надо, пожалейте ее, она и так вдова», — рассказывает школьница.

«После всего этого ужаса она (вдова) еще будет лежать в ЦИТО, в Москве, с травмой черепа и височной кости», — добавила Агунда в своем блоге.

«И тут мне первый раз за все эти три дня захотелось заплакать. «

На третий день, по воспоминаниям девочки, «время тянулось очень медленно, жажда убивала, не хотелось даже двигаться». «Дико хотелось спать. Я уже мечтала не столько об освобождении, сколько о смерти, потому что это казалось более вероятным исходом. В третий день все хотели только одного — конца. Любого конца, лишь бы все это кончилось», — делится она.

Боевики при этом грозили расстреливать всех, кто будет терять сознание, и люди держались из последних сил, чтобы не валиться на пол. А около часа дня, как она пишет, раздался телефонный звонок. «Из Чечни выводят войска, — доложили боевики. — Если эта информация подтвердится, мы начнем вас выпускать». И тут мне первый раз за все эти три дня захотелось заплакать, потому что появилась надежда, что мы вырвемся оттуда».

Развязка: «Мне было все равно. Сил радоваться уже не осталось»

«А потом. Я потеряла сознание. Когда очнулась, надо мной горела крыша, все падало, кругом лежали люди. И первое, что я увидела, когда поднялась, — горящий и обожженный труп одного из террористов на стуле, под разорвавшимся снарядом, который заливал водой другой боевик. Они стали кричать, чтобы живые поднимались и выходили из спортзала в коридор. Мы с мамой встали и пошли. Я успела заметить небольшую рану на своей левой руке и успокоилась, что других ран нет. Я пыталась идти осторожно, везде лежали тела, дымящиеся деревянные брусья. У самой двери я увидела тело маленькой девочки. Наверное, тогда ко мне пришло осознание того, что это все реально», — рассказывает Агунда Ватаева.

Боевики вывели заложников из спортзала в столовую и заставили выставить в окна детей, чтобы те махали солдатам тряпками и кричали, что в здании заложники. Но женщины не захотели ставить детей и встали на подоконники сами. «Вскоре раздался новый взрыв, очень сильный по своей мощи. Я смотрела в потолок, и горячая плотная взрывная волна окатила меня с головы до ног. Я подумала: «Вот и конец. На этот раз я точно умерла», — пишет школьница.

«Но я очнулась. Кисть руки уже висела, кровью были залиты мои любимые часы. Посмотрела на ногу. Сквозь рану ниже колена я видела что-то белое, блестящее, похожее на кость. Мне было совершенно не больно, просто тяжело поднимать руку и ногу. Мама лежала рядом. «Нога, — сказала она. — Уходи». Никогда не смогу простить себе то, что послушала ее, развернулась и пошла. Что это было? Откуда это предательство? Я поползла на четвереньках к выбитому окну. Рядом стояли какие-то печки. Добралась до подоконника. На одной из этих печек лежали два трупа раздетых истощенных мальчиков. Они были похожи, как братья. Видимо, этих ребят ставили на окно, чтобы они махали тряпками».

«До улицы мне оставалось одно движение, когда моя нога провалилась в щель. Я уже ногу не чувствовала, не могла ее найти, все тянула ее, тянула, и ничего у меня не получалось. Внизу меня уже ждали. Наши военные кричали мне: «Давай, золотце, давай, солнышко!» А я не могла. От этого чувства бессилия и безнадежности я стала плакать. Но потом собралась и освободила ногу. Меня подхватили, положили на носилки, понесли через какие-то дворы, закинули в «пазик» и повезли куда-то. Моя правая ступня всю дорогу странно качалась. В «пазике» со мной лежала женщина, которая сначала жадно пила воду. А мне было все равно. Сил радоваться уже не осталось. «, — рассказывает бывшая заложница о последних минутах кошмара.

«На каждом медицинском документе у меня стоит печать «заложник», — пишет нынешняя 22-летняя Агунда в своем блоге. — Спустя годы я привыкла к своим шрамам, привыкла не замечать их и не стесняться. Они стали частью меня. Без них я не могу себя представить. Но кроме шрамов и рубцов у меня есть и другие «интересные штучки». Например, мой металл! Один в голове, один — в легком, множество других раскидано по телу. Не то чтобы я с ними ужиться не могу, но ощущения крайне дискомфортные, особенно головные боли и неразгибание «свадебного» пальца на правой руке».

«А еще я очень закрыта, — признается она. — Иногда кажется, что легче застрелиться, чем рассказать обо всем этом другому человеку, даже очень близкому. Не потому, что не поймет, а потому, что сложно. Поэтому решила написать дневник. Это своего рода как «эффект попутчика» — рассказала обо всем в никуда, выплюнула это».

15 лет Беслану: судьбы семей, переживших трагедию

Прошло уже 15 лет с того дня, когда Беслан стал городом скорби, женских рук, которые никогда не смогут обнять своих детей, и мужских слез, которых здесь не стесняются.

Воспоминания заложников после трех дней в аду и их близких очень зыбкие. Они преследуют, не отпускают все эти годы. Но наши собеседники в один голос твердят, что жертв дикой трагедии забывать нельзя, недопустимо. 333 человека, 186 из которых дети — их души навсегда остались в стенах спортзала, вокруг остова которого продолжается жизнь. Сбивчиво, срывающимся или, наоборот, железным тоном очевидцы рассказали нам то, что никогда не должно повториться.

СЕСТРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

«Девочки, пора в школу! Я соберу вашего брата и следом…» — торопит дочек Эльза Цабиева. У мамы радость: старшая, Алана, идет в пятый класс, а младшая, Залина, в третий. Хоть сестры бежали вприпрыжку, на линейку чуть-чуть опоздали. Каждая встала к своему классу, а через три минуты начался захват… «В спортзале повсюду висели бомбы, сотни людей, теснота… — рассказывает «СтарХиту» Залина Плиева. — Как упала на корточки, так и не сдвинулась с места. Лишь ближе к вечеру кто-то из соседей передал сестренке, где я. Кое-как Алана перебралась ко мне. Мы не отпускали друг друга все три дня, не ели, выпили по паре капель воды, которая была самым большим сокровищем в эти страшные часы. К моменту штурма были уже абсолютно обессилены. Когда террористы засуетились, надели газовые маски и прозвучал взрыв, кажется, многие заложники даже не чувствовали себя. Громкий хлопок, и все разлетелись в разные стороны. Меня отбросило метра на четыре точно. Больше сестренку живой не видела. »

Читать еще:  Родительская суббота это

В день освобождения, 3 сентября, на Залину рухнул кусок потолка. «Я потеряла сознание, — продолжает девушка. — Очнулась не сразу, подняться не смогла, вокруг трупы. Полежала еще минут 15 и вдруг увидела террориста, испугалась, сделала вид, что умерла. Потом он исчез. Зашевелила ногами, так меня заметили добровольцы, вытащили из-под обвала и положили на носилки. До сих пор картинка перед глазами: один свободный врач, а рядом с ним человек тридцать взрослых и детей. Кричат: «Возьми его, он умирает! Нет, возьми моего ребенка». Но доктор взглянул на меня, схватил и отправил в операционную. Проснулась я уже в палате, узнала, что у меня травмы, а потом и то, что сестра больше никогда не подержит меня за руку».

Алана стала одним из ангелов Беслана.

Залина верит, что сестра охраняет семью. «Она приснилась один раз, — вспоминает заложница. — Попросила не беспокоить ее — родители каждый день, как на вахте, бывали на кладбище. Послушались, стали реже ходить на могилу. Я не раз спрашивала маму: «Могли ли мы куда-то переехать?» А она: «Если бы Алана была жива, ни дня бы здесь не остались!» Человек же привыкает ко всему: раны заживают, но шрамы остаются. Никогда ничего не забуду, да и не хочу, мы должны помнить! Жду, когда достроят храм в дань трагедии, зайду туда и поставлю свечу. Мне кажется, там будут обитать души погибших детей, среди которых моя Аланочка…»

СНОВА РЯДОМ

Когда боевики захватили школу, Таймураз Царахов подумал, что дали праздничный салют. Потом услышал крики, выстрелы. И тут пришло осознание: случилась беда. Среди заложников оказались его дети — 12-летний Эльбрус и 9-летняя Виктория. «Как обычно, дочка с сыном оделись и отправились на построение, — рассказывает «СтарХиту» мужчина. — Приговаривали: «Нам сегодня надо еще на линейку в музыкальную школу!» Вика помнит отрывками, как стояла рядом со своим классом, что капризничала: «Хочу к маме и папе!» А Эльбрус успокаивал: «Что ты ревешь?» Еще рассказывала мне, как уже в зале сын уступил приятелю место, где было побольше пространства, ведь тот плохо себя чувствовал, и пообещал товарищу: «Я тебя разбужу, если нас выпустят!» Сам же встал возле окна, под бомбой… Наверное, моего мальчика одного из первых и накрыла волна. А тот паренек вышел без единой царапины. Как дочка спаслась? Помогла женщина — вытолкнула ее из окна! И мы до сих пор не знаем, кто она!»

После ликвидации боевиков убитый горем отец стал искать своих детей. «Дочку направили во Владикавказ с осколочными ранениями, — продолжает Таймураз. — Один из соседей сказал, что видел сына — ему делают операцию. Несколько раз узнавал у медперсонала: «С ним все нормально?» Меня успокаивали: «Риска нет!» Но оказалось, на столе врача лежал не мой малыш… Искал его месяц: то в Москве, то в Ростове-на-Дону, до последнего отказывался верить, что сына уже нет. Повторял: найду живым своего мальчика. Увы, ДНК показало, что надежды нет».

Через два года после трагедии в двери семьи Цараховых постучалась вновь беда.

Таймураз нашел силы жить дальше, а не существовать, как многие родители в этом городе черных платков. «Работаю, — делится мужчина. – Имел возможность переехать в Канаду или Швейцарию, но не стал. Дочка окончила медакадемию, учится в ординатуре. Конечно, мечтаю о внуках. Говорю Вике: «Тебе 24, выходи замуж!» А она все об учебе и утешает: «Окончу, тебя никогда не оставлю!»

С ЧИСТОГО ЛИСТА

«Потерять единственного ребенка и жить с этим — вот настоящий ад. Я сама умерла. Нудная рутина, муки совести, часы на кладбище, самоедство. Время не лечит…» — не сдерживаясь, делится Лариса Сокаева. Тем первым сентября они с дочерью стали заложниками среди тысячи земляков. Альбина сжимала маму. А когда взрослым не разрешали пить, девочка прикасалась к губам, чтобы дать ей чуть-чуть воды, которую проносила в зал во рту… Сегодня маленькой, но сильной малышке исполнилось бы 27.

Наверное, девочка стала настоящим ангелом-хранителем семьи. В 2006 году у Ларисы и Владимира Сокаевых появился на свет сын. Назвали Георгием, в честь мальчика, который нравился Альбине в школе. «Ему часто рассказывают о сестре, — продолжает Ацамаз. — Мальчик дал силы безутешным родителям».

Но не все порадовались материнству Ларисы. «Я встретила одну бывшую заложницу, у нее погибла дочь. Она живет одна. Детей нет. Женщина из тех, кто считает рождение или усыновление предательством памяти погибшего ребенка. «Теперь ты счастлива?» — резко спросила она меня. Я отшатнулась: «Как ты можешь так говорить?» Лишь когда нашему солнышку исполнилось восемь, смогла признаться: да, счастлива. Но пришла к этому счастью через страшную боль».

КАК ЗА КАМЕННОЙ СТЕНОЙ

Каждую годовщину Александр Озиев плачет. Он не смущается, ведь трагедия забрала дорогих его сердцу людей — двоюродного брата и тетю:

Больше всего Саша тоскует по своему брату Вадиму. Все детство они провели в одном дворе. Правда, учились в разных школах. «В тот день я сам был на празднике, и когда пробежала волна про теракт, не придал этому значения, честно говоря. Ведь тогда мы еще не осознавали, что такое смерть, а потом она вошла в каждый дом, — говорит «СтарХиту» Александр. — После случившегося перестаешь верить в Бога. Дети не могли согрешить настолько, чтобы заслужить подобный ужас. Теперь я атеист. Только моя голова и руки виновны в чем-то, сам себя наказываю, когда делаю необдуманные вещи».

Несмотря на то, что Александр не верит в высшие силы, чудо в их семье определенно произошло. Через какое-то время его дядя Сергей, отец Вадима, сам попал в теракт. и выжил. «Он оказался рядом с заминированной машиной на рынке во Владикавказе, — продолжает Александр. — Рассказывал, как после взрыва подумал, что на его плече мороженое, а оказались чьи-то мозги. Врачи быстро доставили дядю в больницу, ухо и глаз отказали тогда, но сейчас слух и зрение восстановились!»

О трагедии Беслана в семье Озиевых лишний раз вслух не говорят. «Чувствую только грусть. Думаю, какой Вадим был добрый, за ним — как за каменной стеной, — делится парень. — Я таких людей больше не встречал. Помню, его мать с завода приходила, он сразу к ней: «Устала? Что-то болит?» У Вадима остался младший брат — Володя. Крутится, работает, а дядя дома сидит. Знаете, сколько таких потерянных уже 15 лет после тех сентябрьских дней, когда Бог отвернулся от Осетии?»

МАТЬ БЕСЛАНА

Под сто пятнадцатым номером в алфавитном списке погибших числится 9-летняя Алана Доган. Она вместе с мамой и годовалой сестренкой Миленой оказалась на том же деревянном полу под прицелами боевиков. «Когда раздались автоматные очереди, в панике мы с Аланой потерялись, — рассказывает «СтарХиту» Анета Гадиева. — Меня завели в зал последней. Была только одна мысль: «Где же дочка?» Вдруг учительница крикнула: «Анета, она здесь!» Увидев меня, Алана заплакала: «Не ходи сюда, тебя застрелят!» — а сама ползла ко мне сквозь людей. Обняла ее, стало не так страшно. Милена плакала от жары, голода и жажды. Она вдавилась в меня, словно снова хотела залезть обратно в живот. Так мы и просидели сутки в уголке».

На второй день на переговоры к террористам в школу пустили бывшего президента Ингушетии Руслана Аушева. Он договорился о том, что матерей с грудными детишками освободят!

В память о дочке, которую не удалось спасти, Анета стала сопредседателем комитета «Матери Беслана». «Я как будто до сих пор во 2 сентября 2004-го, — делится заложница. — И вроде хочется отключиться, а не можешь. Двигаешься, что-то делаешь, потом снова накатывает. Мы пытаемся активизировать процесс расследования, ведь дело до сих пор не раскрыто. Наш долг не молчать, не давать стереть трагедию! Мы помогаем всем жертвам. Организуем поездки тем, у кого навсегда испорчено здоровье, добиваемся льгот…»

Женщина верит: в трудном деле ее выручает погибшая дочь. «Если говорить о земных мечтах, хочу, чтобы Милену не касались беды, чтобы она чувствовала себя уверенно и любила жизнь, — говорит наша героиня. — Есть еще небесные грезы — желаю встретиться с Аланой, воскрешения и соединения двух миров…»

Фото: Nikita Shvetsov/Anadolu Agency/Getty Images, личный архив, Oleg Nikishin/Getty Images, Scott Peterson/Getty Images

Последний первый звонок: выжившие в Беслане вспоминают три дня между жизнью и смертью

«С последним вас первым звонком, 11 «В», – вывела мелом на доске Верочка Гуриева, помогая маме, учительнице истории в школе №1 города Беслана, готовиться ко Дню знаний. Мама испугалась: «Зачем ты так? Это как-то страшно звучит». «Да, но для них это же последнее 1 сентября», — таков был ответ. Надпись оставили. Она оказалась пророческой. То 1 сентября стало последним для 355 человек. Сейчас Беслан — единственное место в стране, где день знаний отмечается пятого числа, потому что первое здесь — день траура.

«Когда я захожу в этот спортзал, возникает ощущение, что я по ним хожу. Понимаешь, прямо по ним», — шепчет Надежда, мама Веры Гуриевой. 10 лет прошло, а раны всё так же кровоточат. «Верочка умерла здесь. И вот там, где постамент стоит, я сына оставила, Бориса. Дочь Ирочка спаслась. Она потом меня ругала, что я её не послушала утром; не до разговоров особенно было учителю в тот день. А ей сон приснился в ночь с 31 на 1, что мы всей семьёй приходим в гости к дедушке. Заходим в дом — а там гроб стоит. Дедушка наш уже умер, и тоже первого сентября. И вот мы заходим, а он оттуда зовет к себе Верочку и Бориса: «Мне так холодно, погрейте меня».

Дочь очень испугалась сна. А я вся в заботах была, ругалась со своим классом. Многие старшеклассники опаздывали. Не было подарков. Тот, кто должен был давать первый звонок, тоже опаздывал. И вот, когда мы наконец начали строиться на линейку, вошли они».

В то, что это террористы, многие не могли поверить. Казалось, что это розыгрыш, спектакль. Зарина Цихирова вспоминает, что очень не хотела идти на торжественную линейку в тот день. «Мама уговорила. Моя сестра переходила из младшей школы в среднюю, и нужно было показать ей новый корпус. Волновались, что она заблудится. И, когда я выходила с сестрой из дома, остановилась и помахала маме рукой. Ей тогда показалось, будто я прощаюсь. Сердце ёкнуло. Она даже сказала: «Ну, что ты. Всё же хорошо». Когда она услышала выстрел, поняла, что с нами беда. Но это я узнала потом, а тогда, сидя на полу в спортзале, я думала, что скажу ей, когда вернусь домой. Как перед родителями оправдываться, что нас так долго нет? Где мы были? Сказать, что нас взяли в заложники? Но нам же никто не поверит. Кто в такое может поверить? Какие террористы у нас в Беслане? У нас же мирный город!»

Учительница Надежда Гуриева вспомнила про собственных детей, лишь оказавшись в школе. «Меня племянница там нашла и стала за руку дёргать и звать. И тут я осознала, что мои дети тоже в этом аду. Я взяла девочек, и мы сели под щит. Борис оказался вдалеке и просился к нам, а я молила его оставаться на месте. Увидела, что у меня и над головой была мина и возле меня, а пересесть нельзя. Но потом всё же мы все вместе оказались. Боречка всех поддержать старался. Верочку нашу успокаивал. Она не всё понимала. Даже сказала, что здорово, что нас отпустят, и уроков не будет. Пойдём, погуляем ещё. ребёнок совсем…».

Они провели в школе три дня. Более тысячи человек в одном зале. Представить, как столько людей могло тут уместиться, невозможно. «Мужчин и старшеклассников расстреляли первыми. Тела выбросили из окна второго этажа. На второй день заложникам перестали давать воду. Дети плакали. Террористы бесились и грозили расстрелять тех, кто не успокоится. На третий день стало всё равно», — вспоминают очевидцы. Они просто хотели, чтобы это всё закончилось. «На третий день была уже полная уверенность, что мы не выйдем никогда и здесь взорвёмся. Когда ты видишь, что террорист постоянно держит на «лягушке» ногу, и ты знаешь, что, если он уснёт или пошатнётся, мы все взлетим. Это напряжение так надоело, что хотелось одного: чтобы это скорее закончилось. И всё. Мы словно ждали, что вот-вот что-то случится, но лица террористов казались мне расслабленными. А потом прогремел взрыв», — вспоминает Зарина.

«Первой же взрывной волной нас положило, — Надежда Гуриева и сейчас помнит все детали. — Вот здесь ещё оставались следы от Верочкиного платья. Она горела. Моя дочь горела. Когда я очнулась, мне Ирочка сказала: «Мамочка, все бегут». Я сказала ей: «Если есть силы, беги». Хорошо, что она не побежала. Тогда многие стали выпрыгивать в окна, но террористы стреляли им в спины. Мы остались там же. Я видела, что Верочка не живая. Боря был весь в крови, но двигал руками. Я не сразу поняла, что это была моя кровь. У него было тяжёлое ранение, но крови мало. Я стала пытаться вытащить Борю — на нём были люди. Но нас потом стали перегонять в новый плен, в другое место. Тех, кто не мог уходить, добивали. Взять Бориса я не могла. Вокруг тела. Он тяжёлый, мне его не поднять, не тащить же его волоком прямо по людям. А со мной еще двое девочек, дочь и племянница, и их надо спасать, они живые. А как они сами, без меня? Я ушла с ними. Борю нашли потом в морге».

Очень многие предчувствовали беду накануне. В тот день на торжественную линейку было как никогда много опоздавших. И это спасло им жизни. Один из учеников написал накануне стихотворение:

«Я уйду туда, туда, Где всё есть и где всё можно, Надоело больше ждать, Это просто невозможно. Это все произошло И не рано, и не поздно».

«Когда нас взяли в заложники, брату в этот момент показалось, словно спортзал загорелся и из него вышла я с девочками — дочкой и племянницей. И ему легче стало: «Хоть так, хоть вы живы». Мы выжили. Ад закончился», — так заканчивает учительница рассказ о трёх чудовищных днях между жизнью и смертью.

Читать еще:  Православные поминки 8 букв

Но после того ада Надежду ждал новый. Многие стали обвинять в трагедии учителей. Обвинения были самыми разными — например, что не пришли на похороны, что равнодушны. «Вот как объяснить, что мы тоже были в этой школе, что тоже хоронили своих детей, что тоже получили ранения. А нам писали письма с угрозами. Но я понимаю это, — говорит Надежда. — Всегда хочется найти виновного. Так проще. Кто-то винит себя, а кто-то окружающих. Виноватыми себя тогда чувствовали и те, кто выжил, – потому что не погибли. Родители винили себя за то, что не уберегли детей, не спасли. Я тоже искала виновных. Но здесь так получается: слишком много виновных, начиная с тех, кто разрушил Советский Союз».

«Кто-то тогда уехал. Кто-то остался. Меня дети спасли. Их любовь и вера. Мне так тяжело о этом говорить, но это очень важно. Я убеждена, что, как только мы забываем уроки прошлого, беды повторяются. История, может, и редко учит, но за незнание её уроков наказывает потом очень жестоко», — заключила Надежда.

Мы закончили разговор. Надежда Гуриева приобняла меня и сказала: «Ну, что ты. Не надо плакать». Она, пережившая всё это, успокаивала меня. Доска, на которой её дочь 10 лет назад написала «Последний первый звонок» сохранилась. Она хранится в музее памяти.

«Сын остается у нас. Шаг за ворота сделаешь – тебя снайпер снимет». Истории выживших в бесланской школе

15 лет назад в школе №1 Беслана во время торжественной линейки, посвященной началу учебного года, террористы захватили школьников, их родителей и учителей. Более тысячи заложников держали в спортивном зале школы почти трое суток. В результате теракта погибли 334 человека, среди которых было 186 детей.

Те, кто чудом спасся, рассказали корреспондентам Настоящего Времени о днях той трагедии.

Истории выживших в бесланской школе

No media source currently available

Тамерлану Тогузову сейчас 28. В свою разрушенную школу за 15 лет он пришел лишь второй раз – по просьбе корреспондентов Настоящего Времени. В 2004 году Тамик должен был стать семиклассником, но 1 сентября стал заложником. И гарантией того, что его мать, вынеся записку с требованиями захвативших школу боевиков, вернется обратно.

«Когда моя мать выносила записку на улицу, я вот здесь сидел. Чтобы меня застрелили, если она убежит», – рассказывает Тамерлан.

Лариса Мамитова (Тогузова) вспоминает: «Боевики прошлись и кричали: «Доктор есть, доктор есть? Здесь кто-нибудь доктор есть?» Я прислушалась, думаю, наверное, доктора [ищут]. Встала и говорю: «Я доктор».

Она попросила у террористов вынести записку: «Я никуда не убегу, у меня сын здесь». [Мне ответили] «хорошо» и дали мне записку. И говорят: «Сын остается у нас. Если шаг за ворота сделаешь, тебя снайпер снимет». И дали мне записку: «Требуем вывести войска из Чечни», – рассказывает мать Тамерлана. – За это время вывели всех мужчин из зала. Их всех заставили работать: парты носить, окна выбивать».

Большинство заложников погибли в спортзале школы 3 сентября или были убиты в столовой, где боевики отстреливались от спецназа. 1 сентября в кабинете литературы расстреляли 16 мужчин из числа родителей школьников.

В тот день, выведя мужчин из зала, боевики поставили их в качестве живых щитов у окон. Потом заставили баррикадировать окна, выходящие на железную дорогу. Когда школа была заминирована, мужчин повели в кабинет литературы – на расстрел.

Юрий Айляров – один из двоих, которые тогда чудом избежали расстрела. О том, как спасся, он раньше не рассказывал тележурналистам.

«Минут пять проходит, заходит террорист ‒ и прямо как мы сидели начинает расстреливать. Я все понял и не шевелюсь. И вот смотрю: ко мне стала подступать кровь от ребят расстрелянных, но они еще были живы. Потом вторую разрядил обойму – и опять в меня пуля не попадает, – рассказывает Юрий Айляров. – И слышу: «Живой или нет?» Что-то такое я услышал, мол, живые остались или нет. А террорист облокотился спиной на стену. Я выглянул – он меня увидел и мне показывает: пошел, то есть беги. Автомат у него стоял как бы на изготовке. Я делаю шаг назад – и уже он меня не видит. И задним ходом я набираю скорость. В середине класса разворачиваюсь лицом к окну и ныряю со второго этажа, головой вниз. Сзади прошла еще автоматная очередь. Вот так я и вышел из этого класса».

Еще два дня в заложниках оставались жена и дочь Юрия. Шестилетняя Света, которая 1 сентября должна была пойти в первый класс, выбраться из спортивного зала не смогла. После теракта у Айляровых родилась еще одна дочь. Юрий говорит, что еще два-три года почти каждую ночь ему снились захват и стрельба.

Тамерлану Тогузову тоже снится трагедия: «Бывает, друзья снятся, бывает, как все происходило».

Тамерлан с мамой вышли из школы живыми 3 сентября. Сейчас он служит в Росгвардии и пытается понять, почему случилась трагедия: «Вот какую причину можно найти, чтобы захватить детей? Какая должна быть причина? Я вряд ли когда-нибудь смогу это понять».

Школа, в которой 15 лет назад погибли 334 человека, сейчас пустует. Убирать в кабинетах приходят дети, которые теперь учатся в построенной после теракта новой школе. Из старого здания матери Беслана давно хотят сделать музей и уже несколько лет ищут поддержки властей.

«Мы хотим, чтобы вся территория школы, спортзал стали экспонатами этого музея. Будут кабинеты, где будут выставлены экспонаты терактов, которые произошли на территории России, теракты нового тысячелетия. Это должно быть. И это должно быть в школе», – говорит Сусанна Дудиева, председатель комитета «Матери Беслана» .

К школе постоянно приходят люди: в Беслан приезжают со всего мира, чтобы своими глазами увидеть место одного из самых страшных терактов современности. Люди оставляют записи в гостевых книгах и прямо на стенах пустых кабинетов пишут два слова: «Простите нас».

Три дня Беслана. Самые страшные воспоминания военного фотографа

Этот материал автор посвящает своему погибшему в Беслане другу: Герою России, подполковнику группы спецназа «Вымпел» ФСБ России Олегу Ильину.

Тринадцать лет назад, в 2004 году, три первых сентябрьских дня потрясли весь мир. В осетинском городе Беслане озверевшие террористы захватили в заложники больше тысячи школьников, их матерей и близких. Торжественная линейка потом закончилась днём смерти для 334 заложников. Школьники, их родители, спецназовцы ФСБ, спасатели МЧС. Детей — 186. Количество раненых насчитывало сотни человек. Три дня я находился там, был в полусотне метров от спортзала в момент взрыва. Это страшная история с жуткими фотографиями, многие из которых публикуются впервые.

В Беслан я прилетел 1 сентября, ближе к вечеру. Добирался через Назрань. В Беслан, отчаянно сигналя, на дикой скорости летели десятки машин из Владикавказа. Почерневший от горя город рыдал. Плакали все: и мужчины, и женщины, люди выходили на улицы и перекрёстки. На месте творился буквально ад. Местные и федеральные телеканалы, часто не проверяя информацию, гнали в прямом эфире мифы и небылицы. Город был на грани паники. Вечером горожане сами подсчитали количество детей и взрослых, которые не вернулись домой, и пришли в ужас, выяснив, что в смертельной опасности находятся более тысячи их земляков. А не «менее четырёхсот», как объявлялось официально поначалу. Матери Беслана тут же заявили силовикам, что станут живым кольцом вокруг школы, не дадут спецназу её штурмовать.

Единственным человеком, которому удалось вести переговоры с террористами лицом к лицу, был бывший глава Ингушетии Руслан Аушев. Это был настоящий мужской поступок, на который не оказались способны другие, даже мужчины, вплоть до генерала ФСБ. Потом его спросили: почему он пошёл в школу? Руслан махнул рукой, опустил глаза, в которых стояли слёзы. Спустя время он расскажет, как потрясло его увиденное в спортивном зале, забитом женщинами, детьми, стариками, которые сидели, лежали, стояли. Была страшная жара, дети были раздеты. Мальчишки, сняв свои рубашки, прикрывали от солнечных лучей девочек. Аушев просил у террористов разрешения доставить заложникам воду и пищу. Получил отказ. А в это время дети, пытаясь утолить жажду, жевали листья из цветочных горшков, стоявших в классах, куда они ходили в туалет. Взрослые мальчишки прятали листья в трусах, а потом тайком, чтобы не видели боевики, отдавали зелень малышам. В тот день Аушев практически сделал невозможное: вывел на свободу 26 матерей с детьми грудного возраста.

Наступило утро 3 сентября. Около полудня на ступеньках местной администрации я встретил сотрудника «Вымпела» Дмитрия Разумовского. Мы поздоровались, и вдруг Дима, прищурившись от лучей яркого солнца рукой, сказал мне страшные слова: «А ты знаешь, меня сегодня убьют!» Ответить я не успел. Дима очень быстро убежал. Я только успел перекрестить его удаляющийся силуэт. Не помогло. Через два часа подполковник Разумовский погибнет в жестоком бою, прикрывая детей от пуль террористов.

Ещё в полдень ничего не предвещало беды. С помощью мох друзей-спецназовцев я оказался близи школы. Когда в школе раздался взрыв, я лежал за громадным тополем. Видел мелькавших в окнах террористов. Стояла тяжёлая тишина. Неожиданно к школе подъехал грузовик с опущенными бортами, из кузова которого выскочили четыре сотрудника МЧС. Чуть позже я узнал, что спасатели должны были вывезти 20 тел мужчин, расстрелянных ещё 1 сентября. На ступеньках у входа в школу стояли три боевика. Спасатели сначала занесли в школу труп боевика, затем начали грузить в кузов убитых заложников. Один из террористов, о чём-то возбуждённо говоря по рации, скрылся в школе. Минуту спустя раздался резкий хлопок и через шифер, которым была покрыта крыша спортзала, словно змейки, поползи струйки синего дыма. Ещё через секунду раздался мощный взрыв. Казалось, крыша спортзала «надулась», над ней появился чёрно-жёлтый шар, который пронзил столб огня. По школьному двору заметались вооружённые люди, и почти сразу они начали стрелять по школе из охотничьих ружей, карабинов, автоматов. В ответ очень прицельно, как в тире, начали стрелять боевики.

Конечно, я не понимал, что происходит, точно зная, что никакой спецоперации по освобождению заложников в этот день не планировалось. Это было абсолютно ясно: штурма не было. Ситуация стала неуправляемой. Заложники, в большинстве своём дети, начали выпрыгивать в окна. В воздухе, почти перекрывая шум стрельбы, стоял крик обезумевших людей. И тогда боевики начали стрелять ребятам в спину. После этого спецназ ФСБ не мог оставаться в стороне и мгновенно бросился вперёд. Не на штурм: сработала реакция профессиональных людей, просто нормальных мужчин, которые ринулись спасать погибающих детей. Я вжимался в землю, чувство страха сковывало тело, руки. Тут уже не до съёмки! Я видел, как в спину бежавшего мальчика ударила автоматная очередь, и он, словно споткнувшись, упал лицом на школьный двор. Из пробитой спины струйками текла кровь. А в другом конце здания школы, вырвав решётку из окна первого этажа, ребята из «Альфы» и «Вымпела» вытаскивали детей. Казалось, надо пробежать метров сто, чтобы снять эти редкие боевые кадры. Но по фасаду школы, видимо, стреляли все, кому не лень. Что меня остановило, не знаю: может, страх, может, ангел-хранитель. Спустя несколько лет один из снайперов рассказал, что он видел, как я приготовился бежать, и молил Бога, чтобы я струсил. А потом признался, что, если бы я побежал, он готов был стрелять по моим ногам. И сказал честно, как отрезал: «Мужик, пусть ты был бы раненым, а потом хромым, но не убитым. Наши ребята тебя бы потом вытащили».

В ближайшем к школе дворе частного дома я столкнулся с моим другом, подполковником Олегом Ильиным из «Вымпела». Его боевая группа пыталась войти в школу. Олег уже получил лёгкое ранение. Я видел, как он всё равно ушёл со своими бойцами в тот последний свой бой. Группа Ильина зачищала второй этаж школы от боевиков, которые яростно отстреливались. Их приходилось «выковыривать» буквально из каждого класса. И школьный коридор был почти освобождён, когда в сторону группы Ильина прозвучала пулемётная очередь. Первым упал Денис Пудовкин, прикрывая командира, одна из пуль попала Олегу в правую руку. Надеясь спасти раненого друга, Олег стал пробиваться к выходу, где лицом к лицу столкнулся с ещё одним террористом. Они выстрелили почти одновременно. Олег, уже не чувствуя автомат в онемевшей руке, опоздал на мгновение. Одна из бандитских пуль, чиркнув по бронежилету, ушла в сторону, а другая, скользнув по пластине, рикошетом ушла под шлем Олега.

После боя я искал Олега Ильина, хотел дать свой мобильник для звонка домой. Но мне показали семь чёрных полиэтиленовых пакетов, в которых лежали погибшие офицеры «Вымпела». В одном из них был Олег.

В моём кармане настойчиво звучал мобильник. Посмотрев на имя звонившего, я испугался. Это был номер Олега Ильина. Из Москвы звонила его жена Аня. Олег, уезжая в командировку, всегда оставлял ей свой телефон. «Савельич, это Анна! Я решила тебе позвонить! Олег мне звонил утром и сказал, что случайно встретил тебя в Беслане. Если можно, передай ему трубку». И я безбожно ей врал, ответив, что пока ничего не знаю, словно «продлевал» жизнь убитому Олегу, стараясь подарить Анюте ещё несколько минут надежды, отодвигая в сторону страшную весть о муже.

Спустя час она опять позвонила. И я опять ей врал, сказав, что Олег находится на «разборе полётов». Я избегал встречи с Аней на кладбище, когда хоронили Олега, но на поминках она сама подошла ко мне: «Савельич! Не кори себя и не избегай меня. Ты же не умеешь врать! При первом нашем разговоре у тебя дрожал голос. Я же поняла, что Олег погиб».

Так что, Олежка, спустя много лет после твоей гибели спешу тебе доложить, что тебя помнят боевые друзья. Очень скучает Анюта, но дома всё ладненько. Дочь Ксения (от первого брака) окончила пограничное училище, служит на Дальнем Востоке. Старшенький сын Гриша пошёл по твоим стопам и служит в ЦСН ФСБ РФ. Отличился твой младший сын, поступив в знаменитое рязанское училище ВДВ. Так что скоро и внуки пойдут, и ты станешь дедушкой.

Спустя час после уничтожения террористов я видел, что осталось в спортзале. Это был метровый слой из сгоревших деревянного потолка и оконных рам, засыпанных битым шифером. Вперемешку с телами погибших тут лежала детская обувь, школьные портфели, обугленные букеты цветов. Пожарный, тушивший через оконный проём остатки упавшего перекрытия, размыл струёй воды одну из пепельных куч. Под баскетбольным щитом лежал труп молодой женщины, её мёртвые руки прижимали к груди обгоревшее тело ребёнка. Неистребимый запах сгоревших тел сводил с ума. Кровавая стычка произошла и возле столовой. Загнанные там в угол террористы были уничтожены, превратились в кровавое месиво. В одном из классов среди патронных гильз лежали два трупа: босой мальчик лет 12, а рядом — уничтоженный боевик. Как рассказал один из участников боя, террорист, пытаясь спасти свою шкуру, бросил заклинивший автомат и прикрывался юношей как живым щитом. А потом перерезал ребёнку горло.

Читать еще:  Что подают на поминках

Люди до сих пор ищут ответы на многие вопросы. Кто пропустил в Беслан мощный «ГАЗ-66», набитый боевиками, оружием и взрывчаткой? Почему не нашли провокаторов, распускавших слухи, что причиной нападения на школу стал давний конфликт с соседней республикой? Это было откровенное враньё: среди террористов были арабские наёмники, ингуши, осетины, уроженцы Казахстана и Украины и даже две женщины-шахидки. Территория вокруг школы, по словам военных, якобы была оцеплена, создана «стерильная зона» без посторонних лиц. Но как потом случилось так, что кроме местных жителей с охотничьими ружьями рядом крутились неизвестные люди с новенькими автоматами и гранатомётами, которые называли себя ополченцами? Я не знаю, найдём ли мы ответы на эти вопросы.

Я твёрдо знаю, что это была самая страшная поездка за 45 лет моей работы в журналистике. Тринадцать лет, ровно с того дня, я не езжу в боевые командировки. После Беслана я повесил на гвоздь свой фотоаппарат. Я просто «выгорел» тогда.

Беслан. История выжившей

В открытую форточку под самым потолком виднеется столб с проводами. На одном из них среди капель дождя сидит птичка. Оказаться бы на ее месте, вырваться на свободу! Пробежаться бы еще раз по влажной траве, окунуться в обжигающе-холодные воды горной речки.
«Если со мной что-то случится, мама останется одна», — подумала я. Мне стало жаль и себя, и маму. И я заплакала. Мальчик, сидящий напротив, с удивлением посмотрел на меня. Я вытерла слезы.

«Молитесь!» — снова послышался голос террориста.

Меня крестили в детстве. Этот день запомнился мне на всю жизнь. Но в церковной службе я ничего не понимала и знала единственную молитву — «Отче наш».

Мысли унесли меня в Алагир, небольшой райцентр в Осетии, где прошло мое детство. Излюбленным местом для меня здесь был церковный двор. В храме и дворовых постройках размещался музей, но двери храма почему-то всегда были закрыты. Собор в византийском стиле был построен в 1853 году по проекту князя Григория Гагарина. Обнесенный высокой каменной оградой с бойницами, он напоминал крепость. Небольшой погост с покосившимися крестами зарастал бурьяном. Время здесь словно останавливалось: тишина, покой, умиротворение. Отрешенность от внешнего мира. «Что происходило здесь раньше? — думала я, сидя на покосившейся лавочке. — Где теперь люди, которые строили это величественное здание? И что там, внутри?»

Как-то я пришла сюда с тетей. Впервые огромные металлические двери были открыты. Мы вошли в полумрак церкви, и удивительное восторженное чувство причастности к чему-то неземному охватило меня. Со стен грустно смотрели лики святых. «Это росписи нашего знаменитого поэта и художника Коста Хетагурова», — сказала женщина, которая вела экскурсию в соборе.
С удивлением вглядывалась я в темные лики, и они казались мне знакомыми. В церкви пахло опустевшим домом, который хозяева покинули в спешке.

Мне вспомнился рассказ маминой родственницы Нины Дзилиховой о том, что происходило в Алагире после революции.
Когда новая власть закрыла храм и изгнала из него священнослужителей, ночью из опустевшей церкви послышался женский плач. Сторож открыл дверь, обошел помещение и, никого не обнаружив, снова повесил на дверь замок. Плач в церкви не стихал неделю. Слух об этом распространился по всему ущелью. «Это плачет Богородица», — говорили люди.

Новые власти Алагира стали искать человека, который бы снял с церкви крест. Но никто на эту работу не соглашался. Дело поручили одному из местных большевиков по фамилии Ревазов. Три дня пилил он основание огромного медного креста, а когда спустился с купола, все увидели, что голова его трясется. Впоследствии он погиб на фронте, а его мать, завернувшись в пуховые платки, бросилась с Бирагзангского моста в бурные воды сумасшедшей горной реки Ардон. Ее занесло в мельничный затон, мельник вытащил женщину из воды, но она была уже мертва.

Вскоре в храме открыли филиал респуб­ликанского музея краеведения. Восковые фигуры старика, пожилой женщины, молодой невестки и ребенка в люльке, должны были, по замыслу организаторов, поразить воображение посетителей и отвлечь от мыслей о Боге.
Из камня разобранной колокольни был построен кинотеатр «Комсомолец».

Иконы
на окне школы №1 в Беслане, где находились заложники.
Фото Елены Нагорных/PhotoXPress

***
«Мама, я хочу яичницу», — детский голос вернул меня в спортзал. Ребенок плакал и повторял одну и ту же фразу.
От невыносимой жары пот струился по всему телу. Длинные волосы облепили мое лицо и шею. Были бы ножницы — состригла бы их!
…Наступал третий день мучений заложников. Люди, изможденные жаждой, голодом и бессонницей, теряли ощущение реальности.
«Если сегодня нас не освободят, мы так и умрем сидя, тесно прижавшись друг к другу», — подумала я.

«Подвиньтесь, подвиньтесь, не видите, моей сестре плохо», — девочка лет тринадцати пыталась уложить на пол младшую сестру. Та была без сознания. Когда младшей из девочек стало лучше, старшая заинтересовалась серебряным перстнем на моей руке. «Подари мне его», — попросила она. Я сняла перстень, она надела его на палец, но украшение соскользнуло на пол. «Оно тебе велико, и ты его потеряешь, — сказала я. — Когда мы выйдем отсюда, я обязательно тебе его подарю».

Несколько месяцев потом я искала эту девочку. Неужели она осталась там, в сгоревшем спортзале? Встретила ее случайно в поликлинике, в кабинете психолога. Она рассказала, что их отец (они азербайджанцы) долго искал их в больницах, потом в морге.

Видя, что многие не могут опознать в обгоревших телах своих близких, он сказал жене: «Если мои дети останутся живы, я приму православие». Он сдержал слово. Семья приняла Крещение.

Сдержала слово и я, подарив свой перстень девочке.

***
Шум в зале нарастал. На заложников уже не действовали ни окрики террористов, ни автоматные очереди поверх голов сидящих. Места становилось все меньше, невозможно было даже вытянуть ноги.

Меня преследовало видение: белый пластик в одном из окон — первом от кабинета тренеров — разлетается на мелкие кусочки, открывая путь к свободе. Если мне суждено выйти из зала, то только через это окно. И я стала медленно, ползком, пробираться к нему. Когда взобралась на подоконник и вытянулась на нем, поняла, почему, в отличие от других, здесь никто не сидел: вдоль широкой доски была прибита рейка. Острые грани ее впились мне в позвоночник.

Гул голосов то удалялся, то снова возникал — я проваливалась в забытье. За три дня не выпила ни глотка воды.

Только раз мне удалось подойти к крану, набрать в ладони воды. «Не пить» — прикрикнул стоявший рядом боевик с автоматом, и я, плеснув воду в лицо, не посмела сделать даже глотка.

Скорей бы все закончилось. Только без боли. Вспомнился фильм «Страсти Христовы», который 31 августа показывали в районном ДК. На экране было столько крови, боли и страданий, что большую часть фильма я просидела с закрытыми глазами.
И мысли вновь перенесли меня в благословенную тишину алагирского храма.

В конце 1980-х в нем начались богослужения. Первый раз мы пришли сюда с мамой на Пасху. Помню, как поразили меня радостное сияние десятков свечей, запах ладана, крестный ход и ликование прихожан. Их было еще не очень много — по праздникам в церкви дежурили сотрудники райкома партии.

Над куполом храма снова засиял золоченый крест, звон колоколов разнесся по всему Алагирскому ущелью.
Событием для меня стало крещение. Отец Геннадий Тюфлеев, один из первых служителей возрожденной церкви, подарил мне в тот день икону Казанской Божьей матери и складень с изображениями московских храмов. Я храню их по сегодняшний день.
Отца Геннадия вскоре перевели в один из ставропольских приходов.

…В Алагире выросло новое поколение, увеличилось число прихожан, в районе открылись новые храмы и два монастыря: мужской — в Фиагдоне и женский — в Тамиске.

Мы с мамой переехали жить из Алагира в Беслан. Работали в редакции районной газеты: мама — редактором, я — фотокорреспондентом.

***
1 сентября 2004 года я отправилась готовить фоторепортаж из лучшей бесланской школы — №1. В ней когда-то работали мой дед — преподаватель математики Давид Захарович Аликов и бабушка — кубанская казачка, учительница начальных классов Прасковья Алексеевна Ипполитова.

… Все тело болело, как открытая рана, деревянная рейка исполосовала спину. Светильники, которые горели в спортзале круглосуточно, вдруг мигнули и погасли. Из коридора, соединяющего спортзал со школьным зданием, выбежал встревоженный террорист с перевязанной рукой, посмотрел на погасшие светильники и снова скрылся в коридоре.

Звук, огромный, похожий на баобаб, прокатился по залу. Меня словно с размаху ударили кирпичом по лицу, ноги обдало жаром. Как в том моем видении, рассыпался в оконном проеме пластик, я выпала из окна и оказалась на заднем дворе школы. Не зная, в какую сторону бежать, я промчалась вдоль всех окон спортзала, перелетела через огромную белую каменную ограду, перепрыгнула еще через одну ограду из сетки-рабицы и оказалась между двумя металлическими гаражами. Оставалось перепрыгнуть через железную калитку между ними. Но тут мой взгляд упал на стену пятиэтажного дома — развороченное взрывом окно и черная закопченная стена. Значит, и там — террористы. Они — во всем городе. Надо спрятаться.

Я упала на землю, накрылась куском лежавшей тут же фанеры и надела на голову поилку для кур. Террористы, которые, как мне казалось, должны погнаться за мной, не должны меня найти.

Из школы не доносилось ни одного звука. Потом рванул еще один взрыв, послышался многоголосый крик, загрохотали автоматы.
Куры, которые разгуливали вокруг меня, разом куда-то спрятались. С дерева над моей головой посыпались изрезанные пулями обрывки листьев. В металлическом гараже дважды что-то взрывалось. Это в тридцати сантиметрах над моей головой металлическую стену пробило пулеметным снарядом.

Я оказалась на линии огня.

Моя молитва была горячей и беспрерывной. Это был беззвучный крик к Николаю Чудотворцу. Я твердо знала: в тот миг, когда моя молитва прервется, в меня попадет пуля.

Сверху с ревом проносились вертолеты.
Сколько я пролежала между гаражами — не знаю. В какой-то момент шум боя стих, и я услышала мужские голоса. За железной калиткой во дворе пятиэтажки кто-то разговаривал по-осетински.
Сейчас или никогда!
Я вскочила и всем телом бросилась на калитку: «Помогите!».

Мужчины, среди которых я узнала прокурора района Алана Батагова, подхватили меня и под прикрытием пятиэтажки быстро пронесли через дворы и огороды на соседнюю улицу, где стояла вереница машин. Меня посадили в скорую, дали пластиковую бутылку с водой и вместе с другими заложниками, в основном детьми, отвезли в больницу.

Мест в палатах не хватало, и нас уложили на кроватях по двое. Пришла пожилая женщина-санитарка с ведром воды и мокрой тряпкой каждому из нас обтерла руки и ноги. Чувство нереальности и удивления не покидало меня, и я никак не могла поверить, что осталась в живых. Это ощущение не проходило много месяцев.

Прошло время. Бог даровал мне новую жизнь. Я вышла замуж, уехала в Москву. Судьба привела меня в семью с богатой историей. Мой свекор Вадим Всеволодович Цаликов был первым осетином, который после многолетних гонений на Церковь решился стать священником. В сан был рукоположен в конце 1950-х годов прошлого века. В годы перестройки отец Вадим был направлен архиепископом Ставропольским и Владикавказским из Пятигорска, где жили Цаликовы, в Осетию благочинным.

***
Прокурор Алан Батагов, вынесший 3 сентября из горящего спортзала многих заложников, принял Крещение.

Во дворе первой школы завершается строительство православного храма.
В день, когда в Беслане отмечали десятилетнюю годовщину теракта, в спортзале была отслужена литургия. Священник со Святыми Дарами стоял на том самом месте, где когда-то сидела в числе заложников я.
Недалеко от моего дома, на Николо-Архангельском кладбище, где расположен мемориал воинов, отдавших жизнь за Отечество, покоятся спецназовцы, погибшие в Беслане. По мере сил и возможностей стараюсь навещать их.
Первый московский храм, который я стала посещать, был храм-музей святителя Николая при Третьяковской галерее в Толмачах. Мудрые советы протоиерея Андрея Румянцева помогли мне обрести душевное равновесие.
У Бога много чудес, и Он ведет нас по дорогам жизни, немыслимым и нам не ведомым.

***
Я побывала в тех храмах, изображения которых подарил мне в день моего крещения отец Геннадий.
Но где бы ни приходилось мне бывать, я всегда храню в памяти алагирский Свято-Вознесенский собор. Во дворе этой церкви, среди бурьяна, начинался мой путь к Богу. Эта дорога проходила и через спортзал бесланской школы. И именно там, перед лицом смерти, я узнала, как велики любовь и милосердие Бога к человеку.

Справка «Фомы». Фатима Цаликова-Аликова

Родилась в 1976 году в Беслане. С детства увлекалась фотоделом. В 1999 году поступила на заочное отделение филологического факультета Северо-Осетинского государственного университета имени К. Л. Хетагурова. В том же году была принята на должность фотокорреспондента в газету «Жизнь Правобережья».

1 сентября 2004 года по заданию редакции должна была сделать фоторепортаж из Бесланской школы № 1 и оказалась в числе заложников. В2005 году вышла замуж и переехала в Москву. В столице прошло несколько ее выставок, посвященных трагедии в Беслане и войне 2008 года в Южной Осетии. Экспозиция «Беслан. До и после» была отмечена Специальным дипломом Международного кинофестиваля «Человек и война» в Екатеринбурге. За рубежом ее фотоработы выставлялись во французском городе Монтмеди. В настоящее время живет в Москве. Член Союза журналистов России.

За эссе «Мой путь к Богу», которое публикуется в «Фоме» под другим заголовком, Фатима Аликова удостоена I премии конкурса эссе на осетинском языке «Семья. Фамилия. Отечество», который проводит Владикавказская и Аланская епархия в рамках подготовки к 1100-летию Крещения Алании. Перевод с осетинского языка на русский для журнала «Фома» сделан самим автором.

Фатима (в Крещении Фаина) Цаликова-Аликова

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector